Следующим был старый монастырь, о существовании которого я не знал. Лен нарисовал для нас образ пропавших детей и особенно плотоядных монахинь. Всё это было просто забавы ради. Монастырь давно был признан аварийным, вероятно теперь он считается историческим памятником — столько слоёв граффити украшало его когда-то внушительные стены.

Трое других пассажиров зааплодировали, когда «неожиданный» звуковой эффект Лена (женский крик) прорвался из динамиков.

В конце концов, мы заплатили именно за то, чтобы у нас по спине побежали мурашки.

Шестнадцать лет назад я хотел бы отследить их гальваническую реакцию кожи, их дыхание, расширение зрачков.

Другая жизнь.

Теперь я охотился за более крупной дичью.

И Лен, неведомо для нас обоих, был моим проводником.

Однако перед следующей остановкой мне следует представить мою третью жену. Она поднялась в автобус последней и была наименее подготовлена, наименее заинтересована в происходящем. Скорее, казалось, эта долгая, петляющая поездка на автобусе была для неё просто способом убежать. Местом, где можно посидеть, куда жизнь не дотянется.

Как я позже выяснил, Лен не брал с моей третьей жены денег за эти поездки. Это была её перерыв на ужин; она работала официанткой в ресторане в квартале от моего отеля и обменивала ему корзинки ржаного хлеба на алюминиевые стаканчики со взбитым маслом.

В восходящем потоке от открытого верха автобуса её длинные светлые волосы поднимались, как щупальца, позади неё, а я всегда питал слабость к длинным волосам.

Так рождается любовь.

Сам я не особо увлёкся призрачной экскурсией. По крайней мере, до старого пансиона.

Поскольку мы были в жилом районе, Лен смог остановиться у тротуара и встать с сиденья, держа в руках открытую книгу. Его голос приобрёл оттенки проповеди, благоговения, кислой нотки.

Книжка была тонкой, доступной после экскурсии за десять долларов, без налога.

Одна глава содержала воспроизведение дневника, который вела бывшая управляющая упомянутого пансиона.

Я подался вперёд, облизнул губы — как я делаю в нетерпении, привычка, за которую меня когда-то знали на моей первой постдокторской должности. Я даже не заметил, что делаю это, пока ветерок не остудил влагу, которую я для него оставил.

Отрывки, которые Лен читал нам, его голос иногда срывался в подходящую дрожь, документировали наблюдения этой управляющей пансионом за семнадцать лет. И истории, которые её постояльцы иногда ей рассказывали.

Поскольку у неё было всего восемь комнат для сдачи, и поскольку дом скрипел даже в 1922 году, она всегда вела тщательный счёт своих постояльцев и постоянно знала, кто где и когда.

Поэтому её удивляло, когда какой-нибудь постоялец спрашивал о новом постояльце, которого они видели в коридоре или на лестнице.

Никаких новых постояльцев не было.

С завидной регулярностью это продолжало происходить, год за годом. И ни в одном из этих наблюдений не было ничего откровенно злонамеренного или тревожащего. Лишь в ретроспективе они приобретали что-то жутковатое. И даже тогда не обязательно жутковатое для самого постояльца, который, конечно, предполагал, что хозяйка ошибается насчёт нового постояльца, или прячет нового постояльца по каким-то своим собственным причинам. Или это мог быть кто-то, кто необъяснимым образом зашёл через открытую парадную дверь, использовал коридор как коридор, а потом вышел через заднюю дверь.

Однако этой хозяйке, некой Шей Мэтисон, накопление таких наблюдений привело к формированию теории о её «нематериальных постояльцах», как она их называла (возможно, игра слов на «границах», да): это были просто души тех, кто умер, но по той или иной причине ещё не отошли. Возможно, именно так устроена загробная жизнь: пока твои документы обрабатываются, твою душу взвешивают против пера, ты проводишь дни в зале ожидания, с живыми. Как последнее прощание, возможно. Или, может быть, дело в том, что некоторые души должны отбыть с нами своё покаяние. А может, некоторые люди просто не могут отпустить так же быстро, как остальные, и тем самым обречены бродить по старым тропам, пока не вспомнят, что им положено делать. Куда им положено идти.

Для целей моего эксперимента предположение Шей Мэтисон о причине присутствия этих бродящих было бесполезно.

А вот её объяснение их прохождений по коридорам — это было настоящей революцией в мышлении.

Большинство тех, кто размышляет о цели призраков, приписывают им мотивации, согласующиеся с нашими, слишком человеческими побуждениями. Не Шей Мэтисон. Она понимала, что мёртвые — это совершенно иной вид.

Её подозрение насчёт их прохождений по коридорам и лестницам состояло в том, что если постоялец видел этого «призрака» и принимал его за настоящего, за живого, то на несколько шагов, может быть, даже на минуту-другую, этот «призрак» тоже мог поверить, что он жив. Она предполагала, в сущности, паразитические отношения, при которых хозяин — то есть мы — не теряет ни питательных веществ, ни массы тела, ни репродуктивной способности, а лишь праздное внимание. Мимолётные взгляды. Допущения.

Далее она предполагала, что если это так, то, конечно, эти одинокие мёртвые люди должны тянуться к местам многолюдной анонимности. К её пансиону. К вокзалам.

К отелям.

К местам, где нас социально обучили не вступать в контакт, что выдало бы их существенный изъян: они мёртвы, они призраки. К местам, где ты не задаёшься вопросом о личности того другого тела в лифте, а просто смотришь прямо перед собой, делая вид, что ты совсем один.

Твои усилия отказать тому другому пассажиру в реальном присутствии — это, конечно, самое очевидное подтверждение этого присутствия.

Эти призрачные странники тянутся к этому, как мотылёк к свече.

Отели — их церкви.

На несколько шагов они снова живы.

Есть причина, по которой тот другой гость, идущий с тобой в шаге, на три шага впереди, настолько молчалив.

Дело в том, что под его шляпой у него нет глаз.

ХОТЯ ДВЕ НЕДЕЛИ спустя предстояла короткая свадьба и то, что мы называли «свадебным путешествием-заменителем» в номере 566 (обслуживание в номер, обслуживание в номер, обслуживание в номер; видимо, у официанток есть к этому особое пристрастие), мой разум кипел от возможностей.

Я хотел быть с Джулией, моей новой женой — конечно, — но я также хотел быть в коридорах, проверяя своё исследование на прочность.

За исключением, конечно, принципа Гейзенберга.

То, что я знал о странниках, вносило в эксперимент нечто, что могло изменить данные таким образом, который мог погубить меня во второй раз.

Нет, на этот раз моё доказательство должно быть неопровержимым.

Наблюдательным, да, но также из вторых рук. От надёжных источников.

Самых надёжных, какие я мог найти в короткий срок.

Не сотрудников отелей, обученных тонкому искусству суеверия и, возможно, пытающихся привлечь туристические доллары, и не оплачиваемых испытуемых, готовых сказать мне всё, что я хочу услышать, поскольку именно я держал чек на весу. И, конечно, поскольку я отчаянно хотел это услышать, мои критические способности были бы скомпрометированы с самого начала, так что я бы по сути вступал в сговор со своими испытуемыми, склоняя их к лжесвидетельству, так сказать.

Это была первая ссора в нашем новом браке.

Не рассказывая Джулии о параметрах исследования, я подкалывал и расспрашивал её небольшими вариациями фиксированного набора вопросов. Не для того, чтобы сделать её первым испытуемым, а чтобы отточить сами вопросы.

Мне нужен был набор, который вызывал бы искренность, противостоял бы фантазии и работал бы наподобие тех монетных сортировщиков, где все пенни падают в один резервуар, четвертаки — в другой, где дайм никогда не путают с никелем:

Сколько ночей в году, приблизительно, вы проводите в отеле?

По работе или по личным делам?

Сколько гостей вы, как думаете, встречаете?

Вы бронируете заранее?

Начинаешь с медленной подачи, да, так чтобы они могли подумать, что это просто очередной маркетинговый опрос. В случае этого эксперимента, однако, я быстро понял, что, как только вопросы переходят к быстрой подаче, они уже подразумевают ответ: