Когда я ничего не отвечаю, детектив продолжает:

— Это уже третий случай отравления в городе за месяц, что является статистической аномалией. Ещё одна аномалия — двое других жертв также были бывшими сотрудниками правоохранительных органов.

Вот это уже интересно. Шестерёнки в голове начинают вращаться. Но я снова молчу, стараясь сохранить непроницаемое лицо.

— Похоже, другие жертвы были знакомы с вашим отцом. Судя по всему, эти трое встречались еженедельно.

Что-то в этом звучит знакомо. Отец как-то упоминал, что встречается с парой старых приятелей с работы, они рассказывают друг другу байки, обсуждают политику, новости, свои теории о нераскрытых делах. Эти мужчины, кем бы они ни были, вероятно, были самыми близкими друзьями моего отца. Я пытаюсь вспомнить их имена, но ничего не всплывает.

— Даг Джонсон, ушедший в отставку из ЦРУ, умер на прошлой неделе, — сообщает детектив. — А Брайан «Бастер» Чаппелл, чья роль в правительстве засекречена, остаётся в коме. Врачи осторожно оптимистичны.

По какой-то причине я не могу перестать думать о том окурке в подвале, о той ярко-красной помаде.

Детектив Кроу достаёт из папки фотографию и протягивает мне. На ней мой отец с двумя мужчинами, но я ни одного из них не узнаю. Они в каком-то спортивном баре, отец посередине, обнимает их за плечи, с редкой улыбкой на лице и в своей вечной фланелевой рубашке в клетку. У всех троих одинаковый вид: старые госслужащие, повидавшие слишком много плохого и разучившиеся видеть хорошее — прищуренные глаза, обведённые фиолетовыми кругами усталости, и глубокие морщины на вечно нахмуренных лбах. Оба мужчины лысоватые, с большими животами, в рубашках на пуговицах: один чернокожий, аккуратно подстриженный; другой — бледный, с водянистыми голубыми глазами и снежно-белыми седыми клочками волос.

Я смотрю на снимок чуть дольше, чем следовало бы в присутствии детектива, — это может выдать знание или чрезмерное любопытство. К тому же образ моего отца, улыбающегося, — таким счастливым я его ещё не видела, — немного ранит моё сердце. Я представляю, как он проводит время с этими людьми, смеётся, обменивается историями. Я завидую им, завидую тому времени, которого у меня не было.

«Папа, что ты затевал с этими парнями?»

Наконец я возвращаю фото:

— Я никогда не видела этих двоих.

Детектив кивает, не сводя с меня глаз:

— Медсестра из хосписа, Пэтти, сказала, что с вашим отцом был кто-то ещё. Женщина.

— Она упоминала об этом.

— Есть идеи, кто бы это мог быть? Подруга, любовница?

Я качаю головой. Сколько раз я ещё должна сказать этому парню, что ничего не знала о жизни своего отца и что мы были чужими? И, боже, как бы мне хотелось, чтобы всё было по-другому. Но это не так. Может, это была папина вина, а может, моя, но кто теперь знает? Кто виноват и в чём, и что из этого — просто результат несовместимости характеров?

Детектив Кроу кивает, словно я проговорила всё это вслух, и я понимаю: он, вероятно, хорош в своей работе — один из тех копов, кто слышит то, о чём вы не говорите.

Есть ещё фотографии:

— Я получил ордер на записи с камер наблюдения в больнице за дни после того, как вашего отца госпитализировали.

Вот в чём преимущество быть полицейским: не нужно уговаривать дать нужную информацию. Достаточно предъявить бумагу — и вам обязаны её предоставить.

Детектив раскладывает четыре снимка.

Женщина, стройная и высокая, выходит из чёрного пикапа. На ней обтягивающие кожаные брюки, джинсовая куртка и остроносые сапоги; рыжие волосы туго собраны в длинный хвост, спадающий по спине. Она сногсшибательна. Все взгляды обращены в её сторону.

На следующем фото она входит в вестибюль больницы. Лицо бесстрастное, кожа безупречная, алебастровая. Она выглядит вне возраста. Не так молода, как намекала медсестра из хосписа, но определённо в хорошей форме. Её скулы, если говорить словами Амелии, эпические. Глаза шокирующе голубые. Губы — как валентинка, шея изящная и белая, как у лебедя.

В лифте, с полуприкрытыми веками, она выглядит почти скучающей. Но есть в ней и что-то ещё. Гнев? Злоба? Возможно, это самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, излучающая некое хладнокровие, силу. Она кажется мне знакомой… Я её знаю?

Последний кадр сделан со спины. Я узнаю коридор возле палаты моего отца в хосписе. Что она там делала? Что могло быть общего у такой женщины с моим отцом — неуклюжим пожилым агентом ФБР в отставке? Да, у него были деньги. Но вряд ли они трахались. Я пытаюсь выбросить из головы все возникающие от этой мысли образы.

— Она вам знакома? — спрашивает детектив Кроу.

Правильный ответ: «Нет, я никогда её раньше не видела. Кто она?»

Вместо этого я говорю:

— Не знаю.

Мой мозг средних лет напрягается. Я снова переношусь в прошлое, в свои безумные школьные годы. В те вечеринки в сельской местности. К Шифту и его семье наркоторговцев, его криминальным дядям. Там, у шоссе, находился стриптиз-клуб. Иногда на тех вечеринках в лесу появлялись танцовщицы: они тусовались с Шифтом и его дядями, со всеми нами. Эти женщины — накрашенные, в откровенных нарядах, на высоких каблуках — казались невероятно крутыми моему подростковому «я». Красивые, отстранённые и контролирующие свою жизнь. Конечно, будучи взрослой, я понимаю, что они были далеки от контроля. Но для юной меня они обладали чем-то, чего не было у меня, — мирской искушённостью, знанием. И, возможно, это было правдой: они знали, что мир совсем не такой, каким я его тогда себе представляла.

Была ли она одной из них? Одной из подружек дяди Шифта? Сколько ей было лет, если сейчас ей чуть за тридцать? Математика получается некрасивой. Она должна была быть ребёнком, младше, чем я тогда.

— Кто она? — спрашиваю я.

Ещё фотографии. Снимок из полицейского досье: здесь она выглядит не такой собранной, со следами от туши и откровенно враждебным взглядом в камеру. Другие фотографии похожи на скрины с камер наблюдения: рыжеволосая ходит по продуктовому магазину, разговаривает с какими-то грубоватыми на вид парнями на парковке у здания, похожего на заброшенный склад, входит в тот самый стриптиз-клуб у шоссе. Я помню неоновую вывеску: «Голубая комната». Да, точно. Грязная и обшарпанная придорожная забегаловка, низкая бетонная площадка, которая днём выглядела заброшенной, а ночью оживала: стоянка заполнялась машинами, пульсировала музыка, мигала синяя вывеска.

«Посмотри на это! Мерзость! — неизменно повторяла мама, когда мы проезжали мимо. — Как они вообще получили разрешение на это?»

«Успокойся, Ева», — мог вставить отец, не понимая, что эта фраза не работает. От таких слов ни одна женщина ещё не успокоилась.

Последнее фото — рыжеволосая стоит перед модульным домом, который я только что посетила.

Она стоит с мужчиной, который возвышается над ней. Её руки обвивают его шею; его ладони нежно покоятся на её узких бёдрах. Она смотрит на него с таким откровенным обожанием, что становится почти неловко и трудно понять почему, ведь, несмотря на то, что мужчина явно хорошо сложен — широкие плечи, мощные руки, — он ей не ровня по внешности. Его длинные светлые волосы собраны в пучок. Я почти не узнаю его: теперь у него одна из тех бород, что носят персонажи в «Игре престолов», и он набрал как минимум килограммов двадцать с нашей юности — не то чтобы я осуждала. Но это, несомненно, Шифт. Весь такой взрослый. Как же его настоящее имя?

Я смотрю на детектива, всё ещё ожидая его ответа.

— Её зовут Роксана Шевченко, — сообщает тот. — Они с мужем, Борисом, владеют «Голубой комнатой».

Борис Шевченко.

Шифт.

— Они что, украинцы?

— Верно, — отвечает детектив. — Если вы выросли здесь, то, возможно, знаете, что Борис и его семья имеют долгую историю криминальной деятельности в этом городе.

Я киваю.

— Наркотики, проституция, сексуальная эксплуатация, — продолжает он.

Разрозненные фрагменты путаются в моём измученном скорбью и усталостью мозгу. Как всё это связано? Я бы отдала что угодно, чтобы Ленни сидел рядом со мной. Для него всё всегда яснее; он всегда быстрее всех собирает пазл воедино.