Лиза Ангер
Потайная комната
«Как вынырнуть на поверхность за глотком воздуха? Как снова начать дышать?» — я едва осознаю эти мысли, пока раскладываю бумаги на полу в кабинете отца. В комнате душно; я подняла целую тучу пыли, из-за чего теперь постоянно сильно чихаю. Свинцовое небо за окном предвещает снег.
С момента смерти отца, произошедшей всего сутки назад, я перебираю слои его жизни: выцветшие фотографии и некогда важные документы; его награды и свидетельства о праве собственности на купленные и проданные объекты; финансовые отчёты с такими огромными суммами, что они кажутся нереальными; едва разборчивые рукописные записки; стопки блокнотов с преимущественно пустыми страницами; список цитат, тронувших его, на одном помятом листке бумаги…
В этих пластах я ищу своего папу, любую его частичку, но даже после смерти он кажется мне таким же ускользающим, как и при жизни. Я поднимаю ещё один клочок бумаги, найденный в глубине ящика стола. На нём странным, неровным почерком отца нацарапано одно слово: «сейф».
Я понятия не имею, что это значит. Разглаживаю бумагу и кладу её в стопку таких же загадочных записок, которые, скорее всего, отправятся в мусорное ведро. Но не сейчас. Я всё ещё надеюсь, что какой-то смысл в них есть. По роду своей работы я пришла к пониманию, что иногда самая незначительная вещь может значить куда больше, чем кажется на первый взгляд. А иногда — наоборот.
Наконец, когда солнце опускается низко за деревья, я останавливаюсь. Делаю вдох, вырываясь из рутины. У меня затекли ноги, а гул в голове и резь в желудке напоминают, что я не ела с самого утра — с того момента, как, проснувшись на диване, так и не сумев заставить себя спать в кровати отца (хотя в ней уже никто никогда не будет спать), съела лишь ломтик тоста. Я встаю, потягиваюсь и смотрю, как закат окрашивает небо в дерзкий розовый цвет. Затем покидаю кабинет на мансарде, спускаюсь по покрытой ковром лестнице и иду через гостиную на кухню.
Пару месяцев назад отец не дозвонился мне и оставил голосовое сообщение.
«Привет, — проговорил он. — Это твой старик. Перезвони мне. Ладно. Береги себя».
Щелчок.
Я, как обычно, проигнорировала послание. Хотя теперь признаю: его голос звучал как-то по-другому, с непривычной мягкостью. Но тогда я была занята другими делами: собирала Амелию к переезду в общежитие, бегала по делам клиентов, возила кота к ветеринару, — и необычный тон отца не показался мне достаточно важным, чтобы перезвонить.
Моя отчуждённость от отца была банальной и ничем не примечательной. Он был фигурой-силуэтом в моём детстве, человеком, которого характеризовали частые отсутствия и горькая обида моей матери на эти отсутствия. Он был жёстким — в прямом смысле жёстким: одни кости и мышцы. Там не было мягкого места, куда можно было бы прислониться, никаких объятий и нежностей.
Последний раз, когда я виделась с отцом — за коротким, неловким ужином в его любимом старом пабе неподалёку отсюда, — он пожал мне руку, когда мы расставались на улице. Это было быстрое, деловое прощание, и я не возражала. В тот момент любую попытку проявления чувств было бы трудно принять или ответить на неё взаимностью.
Изредка отец присылал мне довольно крупные чеки. «На твоё новое жильё», — мог нацарапать он на листке, вырванном из блокнота с логотипом отеля. Или: «На школу для ребёнка». (Моя дочь Амелия, сейчас уже первокурсница Нью-Йоркского университета, не узнала моего отца, своего деда, на фотографии, которую недавно нашла в старом альбоме.)
Я без проблем принимала присылаемые им деньги, зная, что это всё, что он мог дать мне. Таким образом отец выражал какие-то чувства, которые он, возможно, испытывал к нам. Я принимала деньги с благодарностью, подтверждала получение телефонным звонком, на который он мог и не ответить, или рукописной запиской, которую он мог и не прочитать.
Я не злюсь на своего отца. Возможно, когда-то злилась, но это было давно, и я прошла много сеансов терапии. Построила свою жизнь, создала собственную семью, нашла свой путь. Но я солгу, если скажу, что не ощущала пустоты в том месте, где должна была быть папина любовь. Теперь оно никогда не будет заполнено.
Когда я наконец перезвонила отцу, трубку взял кто-то другой. Незнакомая женщина не сочла нужным представиться. Её речь выдавала едва заметный акцент, похожий на восточноевропейский, но я могла ошибаться. Я до сих пор не уверена, кем она была — медсестрой, помощницей, любовницей? Она сказала, что мой отец в больнице и, если я хочу с ним попрощаться, мне нужно приехать поскорее.
— Что случилось? — спросила я, поначалу скорее из любопытства, чем из-за тревоги. Насколько мне было известно и сколько я себя помню, отец никогда не болел. Даже обычной простудой. — Что с ним?
Повисла странная тишина. Затем женщина ответила:
— Неясно. Кто-то нашёл его без сознания, вызвал скорую. Врачи говорят, что у него серьёзная полиорганная недостаточность1. Он не выживет.
В том, как она преподнесла эту информацию, было что-то странное. Слова звучали расплывчато, непрофессионально. Кроме того, в её голосе чувствовалась некая холодность и что-то ещё.
— Кто вы? — спросила я, и мои слова эхом отдались в ушах — резкие, испуганные.
Женщина повесила трубку. Я перезвонила.
Вместо ответа — только записанный голос моего отца: «Оставьте сообщение».
В тот же день я собрала сумку и села в машину.
В данный момент у меня есть непривычная свобода.
Этой осенью Амелия поступила в Нью-Йоркский университет на факультет киноискусства. Судя по её ленте в Instagram, постоянным сообщениям, фотографиям и звонкам по FaceTime, она сейчас наслаждается своей студенческой жизнью.
Мой муж Рик — известный фотограф-натуралист, и сейчас он находится в Азии, выслеживает какую-то редкую птицу. Честно говоря, наш брак уже не такой, как раньше. Но он всё ещё жив, если можно так сказать. Длинные телефонные разговоры, когда Рик в отъезде, заменяют время, когда мы делим одно пространство: ужинаем вне дома с друзьями; устраиваем посиделки с нашими креативными приятелями-интеллектуалами — художниками, писателями, фотографами; ходим в театр и на выставки; занимаемся сексом…
Наш совместный лофт в СоХо, купленный в те времена, когда мы ещё могли позволить себе такую роскошь, — это воплощение общей мечты, и никто из нас не вынес бы его потери. Это место, которое наша дочь считает своим домом.
Мы с Риком по-прежнему любим друг друга. Просто между нами произошло некое отдаление, словно наш брак — это лодка, которую ни один из нас не догадался пришвартовать.
Моя работа частным детективом — в основном для страховых компаний и корпораций, а также для немногочисленных частных клиентов — продвигается медленно.
Так что мне ничего не оставалось, кроме как позаботиться о том, чтобы соседка могла покормить нашу старенькую кошку Алиби. Я бы и подумать не посмела просить об этом Амелию, хотя её общежитие находится всего в нескольких кварталах от дома. Она настолько увлечена своей новой жизнью, что её как будто нет на этой планете. И так и должно быть.
К тому моменту, как я добралась до отца, он уже находился не здесь: ещё не умер, но пребывал в каком-то странном пограничном состоянии, измученный болезнью, бормочущий слова, которые никто не мог разобрать. Он казался восковым и хрупким — совсем не таким, каким я его помнила: неусидчивым и неутомимым. Предсмертная неподвижность словно завесой отделила его от меня и от реальности.
Медсестра хосписа вручила мне книгу о стадиях умирания. Я читала её, сидя у постели отца.
Хоспис — место, где вам позволяют остаться и заботятся о вас. Там я не чувствовала осуждения за то, что я — отсутствующая дочь отсутствующего отца. Было что-то святое в тех душах, стоявших на пороге вечности и ухаживающих за умирающими. Они повидали многое.
