Отер решил не отставать и прибавил ходу.
Они стояли друг напротив друга.
Девица уже сошла на берег, утонув невесомыми ножками в жухлой темной траве. Благо, дядька пособил княжне, шагнул первым, проверил, все ли в порядке. Отер же остался на мостках и глядел теперь на свою суженую с грустью. Только сейчас он остро ощутил, что вот она — та невидимая черта, после которой больше не будет ни встреч, ни разговоров, ни объятий, и останется только светлая память. Что стоит только сказать последнее «прощай», и дух девицы скроется навсегда в черной гряде, и что ждет ее там неведомо никому.
Молодец протянул руки и взял в них ладони Избавы. Она послушно поддалась, но теперь Отер видел, что почти не было уже ее здесь, подернулась пеленой память, и лишь зыбкий образ оставался до поры. Он долго глядел в ее большие глаза и улыбался.
Хотел было что-то сказать, но вдруг любые слова показались ему лишними. Да и кому уж теперь говорить. Потому он только прошептал:
— Ну, прощай. Выполнил я свой уговор, проводил тебя. Иди спокойно, любимая.
Парень смахнул мимоходом набежавшую слезу и кивнул дядьке.
Пора, мол.
Юноша резко выдохнул и спешно пошагал прочь.
Доски моста жалобно скрипели под подошвами сапог, и каждый этот звук гулким эхом отдавался в немой тишине.
Скрип, скрип.
Все больше казалось парню, что слышит он под ногами жалобные вздохи всех тех, кому довелось когда-то за сотни и сотни веков пройти по шаткой переправе Калинова моста. Вдруг почудилось ему, что видит он бесконечный поток бледных, едва различимых людских фигур. Как бредут они сквозь вечность и пропадают там, за его спиной. Там, где только что оставил он Избаву.
Понимая каким-то тайным чутьем, что нипочем не должен оборачиваться, иначе не сможет он больше найти в себе сил уйти, ринется назад, попытается вернуть, схватить, вытащить, Отер ускорил шаг. И забормотал, чтобы хоть как-то отвлечься:
— Спешить надо, дядька! И так доля выпала нам пробраться по мосту да проститься с любавой, но не будем искушать судьбу. Не место живым по ту сторону переправы последней, ох не место. — Он притворно усмехнулся, силясь придать своему голосу хоть толику задора. — Ничего, молчун. Славное дело сладили… Хоть и потерял любовь, да только теперь сердце на месте, потому как знаю, что нынче останется она в Лесу, не будет духом неприкаянным колобродить по белу свету. И то хорошо. А уж мы с тобой как-нибудь дальше коптить будем, верно?
Он бормотал что-то еще, спешно топая по предательски шатающимся доскам, и не сразу понял, что никто так и не ответил ему. Не раздалось знакомого хмыканья, такого раздражающего порой, но и такого привычного. Никто не бросил скупо колкость аль не цокнул сквозь зубы, как часто бывало в их странных беседах.
Тишина.
Скрип досок.
Молодец сделал еще несколько шагов и остановился.
Странный холодок дурного предчувствия пробежал по спине. Тронул загривок. Закопался в копне непослушных волос.
— Дядька, — неуверенным голосом позвал Отер и застыл, вслушиваясь.
Никто не отозвался.
Парень покликал еще раз, но и тогда не было ответа, и лишь теперь юноша решил обернуться, хотя все его нутро и кричало, что нельзя.
Доски. Все те же доски шаткого мостка, по которым он прошел уже, оказывается, немало. По обе стороны мутная жижа стоячей воды еле виднелась под покрывалом зеленоватого густого тумана. Еще можно было разглядеть вдали кромка берега, того самого, где только недавно Отер оставил дух Избавы, да и вон еще можно различить ее бледную хрупкую фигурку. И теперь, отсюда, кажется она такой крохотной на фоне высоченной черной стены Леса, а рядом…
— Дядька… — прошептал Отер, обмирая.
Бирюк стоял подле княжны. Он никуда не торопился, не силился вырваться и не был схвачен невидимыми путами. Нет. Казался он даже расслабленным и довольным, и даже помахал рукой, увидав обернувшегося юношу.
Совершенно не понимая, что творится, парень махнул призывно в ответ. Глупый, странный жест, в котором таился по-детски наивный вопрос, мол, забыл чего, старый? Пойдем уже, нечего в таком месте долго гостевать. Но бирюк лишь улыбнулся, парень каким-то чудом смог разглядеть это даже отсюда, и отрицательно покачал головой. И почти сразу в голове его будто по волшебству раздался негромкий голос пестуна:
— Вот и я дошел, малец!
Все еще не уразумев, в чем дело, перебирая судорожно в мыслях самые разные ловушки, парень только повторял беззвучно:
— Да ты чего? Чего ты это? А?
И где-то внутри, в груди, тяжело ухало сердце, отдаваясь в висках ударами.
Он все глядел на далекую кряжистую фигуру своего верного друга, постоянного и вечного спутника. То ли туман стал плотнее, то ли сам дядька вдруг подернулся какой-то дымкой, но теперь стало гораздо труднее рассмотреть его, но голос, голос бирюка звучал рядом. И все хотелось повернуть голову, глянуть на стоявшего как ни в чем не бывало молчуна и пошутить что-нибудь глупое и грустное про последний морок Леса, но отчего-то юноша понимал — нет, не видится это все.
— Ты и сам давно все понял, малец, — в словах дядьки было что-то баюкающее, ласковое. Так успокаивают перепуганных детей после ночной буки. — Просто не хотел верить. А остальное и додумывал.
Перед взором Отера понесся вдруг хоровод прошлого. Обрывки былого метались, словно стая перепуганных ворон, бросались вразнобой, врезались друг в друга, кружили. Метнулась одна черная клякса, ударила прямо в лицо…
…Дядька еще раз хмыкнул и мотнул длинными, по плечи, волосами, такими спутанными, будто и не знали они никогда гребня. Бирюк бирюком. К нему такому, хмурому, нелюдимому, молчаливому и привык сызмальства парень. Сколько себя помнил, сколько еще мальцом бегал сюда, на окраину, встречал его пестун кивком еле заметным, выйдя из лачуги, садился на завалинку любимую и давай строгать. Да слушать рассказы молодца. То про беды его горькие, то про очередную кручину великую, то как тятя с досады по седалищу хворостиной отходил… Наверное, дядька был единственным, кто никогда не смеялся над юношей, никогда не попрекал даже за оплошность сотворенную. Так, разводил лишь руками, бывает, мол…
— Да как же… — пролепетал Отер. И вдруг ясно вспомнилось ему, что никогда и никто из острожьего люда не заговаривал толком с дядькой. А когда сам парень в сопровождении бирюка ходил на торговые ряды, то косились с опаской на сына купеческого. Блаженный, никак иначе. И все списывал он на дурную свою неуклюжесть, если только…
Новая птица былого метнулась к молодцу, забила судорожно крыльями, застучала…
…Девица выпрямилась и долго смотрела на насупленного мужика у края поляны и, что-то уразумев для себя, коротко кивнула и бросила тому копье.
Плашмя.
— И тебе добра, молодец, — слегка поклонилась она, и парень еще подумал, что не врали былины да сказания про поляниц-воительниц. Вон, хоть и мертвая, а чин держит, знает себе меру. Себе и силе своей. Не в пояс сложилась, а так, кивнула лишь. И то за честь надо почитать, потому как богатыри даже перед князьями спину не гнули. Волотовичи. — Когда-то звали-величали меня Марьей, да только стерлось то имя давно из людской памяти… и из моей. А дядька твой метко бьет, хорош. Лег (хранитель) твой?
— Дядька, — хохотнул Отер, — нянчился со мной сызмальства.
Мертвячка еще раз бросила взгляд на бородатого мужика и обронила:
— Береги его, дядька, — слегка улыбнулась воительница. — Богатырь растет. Не каждый похвастать может, что из беды деву-поляницу выручил! А тебе еще раз поклон, Отромунд. Я добро помню…
Отер хотел было крикнуть, мол, ага, вот и неправда твоя, старый хитрец. Не одному ты мне виделся, но его опередил дядька.
— Так то мертвое мертвому завсегда ведомо, малец. Это как чуют друг друга волки, хоть и оба в схронах сидят. Вот и ту мертвячку-снегурочку я потому мигом узнал. Пусть и крепкую личину она на себя навела, сильна была. А все одно — родное не спрячешь.
