И юноша от удивления раскрыл рот, вспомнив. Будто вчера было…

…Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не глянул, буквально вонзившись глазами в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки…

— Не каждой нечисти я открыт был, что уж говорить о пранародах. Не чуют они мертвого, потому как и не знают, что же это такое — гибель. Каково это. Оттого и берендеи меня не чуяли, когда я тебе подсказки, дурню, подсказывал. Да и волоты завалом не привалили. — В голосе дядьки Отеру почудилось даже какое-то веселье, хотя сам парень стоял, словно громом пораженный, и лишь кивал головой, все еще не веря.

Дядькин голос же пробивался сквозь набирающий скорость вихрь черных птиц-воспоминаний. Нарастал.

— Разве что псоглавцы эти… видать, много крови пролили человечьей, приучили нюх свой к смерти. Потому и увидели меня в степи тогда…

…Псоглавец азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

— Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо…

Птицы воспоминаний били Отера наотмашь, хлестали беспощадно, заставляли припасть к земле, рухнуть на колени. Больше всего парню хотелось обхватить голову руками, укрыться и закричать. Лишь бы перекрыть непрекращающийся гомон былого. Но прошлое было неумолимо, сдирая пласт за пластом старую кожу надуманного.

Перед глазами юноши проносились события, люди в корчмах, на дорогах, что косились на него каждый раз, как он заговаривал с дядькой. Как казалось ему все это нормальным и обыденным, мало ли как смотрит люд на бродячих витязей. И теперь он все пытался, пытался припомнить хоть кого-то из встречных, кто обратился бы непосредственно к бирюку, кто кивнул бы ему или хотя бы бросил мимолетный взгляд на странного хмурого мужика. Пытался… и не мог.

И тут вдруг лицо парня просияло и он, перекрикивая бешеную стаю, прохрипел:

— Знахарка! Девка лесная в странной дубраве, куда ты меня свез после стычки с ератником проклятущим! Уж она-то живехонькая была! Видела, видела тебя, старый лис!

На какой-то миг трепет множества крыл замер, и Отер мог поклясться, что видит лицо дядьки. Бирюк закусил ус и печально склонил голову набок так, что длинные его лохмы упали на плечо.

— Так она меня к тебе и приставила, малец, — в тихом голосе его засквозила вдруг такая тоска, что у самого Отера все внутри сжалось, и он вдруг поверил. Поверил каждому слову. — Давно. Я ж тогда до Леса и не дошел, не довела меня Яга… Она не довела. Унесло ее прямо посреди пути нашего. А я остался… Это уж после раскола сыскала меня…

Отер все же упал. Древние темные доски Калинова моста, переправы последней, больно ударили в колени. Крупные слезы градом полились по щекам парня, но он не замечал этого. Лишь глядел на дядьку сквозь дрожащую пелену и шептал:

— С самой колыбели ты был со мной… Сколько себя помню. Дядька, да как же так… мертвец неприкаянный… Заложный.

— Мертвец, — согласно кивнул бирюк. — Потому и ератник тогда меня спеленал, словно дитя малое. Потому как власть у них над нашим братом. При тебе я был, верно служил и все, что обещал ведьме — исполнил. А ты меня довел…

— Но мы же… — парень не удержался, размазал слезы по лицу. — Рубили ворогов, по миру ходили, Были да Небыли помогали…

— Так все, что странным было, ты уж сам и додумывал. И ел я с тобой из одного котелка, и спали бок о бок в странствиях… Сам ты свою сказку и писал, — хохотнул бирюк, и Отеру вдруг показалось, что невидимая, невозможная крепкая рука потрепала его по лохмам.

Парень все вглядывался и вглядывался в далекий берег, и чудилось ему, будто с каждым мигом тот становится все дальше, словно Калинов мост вытягивается в бесконечную стрелу, и вот уже нельзя различить две крохотных фигурки. Почти прозрачную хрупкую Избаву и крепкий стан дядьки в его вечной драной кольчужке.

И еле слышно уже смог разобрать юноша:

— Пойдем что ли, лапушка, — шепнул бирюк молчаливому и безучастному уже духу княжны. После чего крикнул Отеру: — Я горжусь тобой, мальчик! Теперь ты знаешь тропинку. А что с этим делать, думаю, скумекаешь. Чай, не дурак!

В зеленоватой дымке растворялся далекий берег. Миг, другой, и вот уже ничего нельзя было различить.

Только черная громада Леса.

Вечный покой мертвых.

Только привиделось, что среди потемневших деревянных идолков у кромки Леса прибавился небольшой истуканчик. Светлый еще, будто только что выструганный, и угловатое лицо на нем больно напоминало дядьку.

Скрип. Скрип…

По старым доскам Калинова моста, переправы последней, вслед за катящимся яйцом медленно брел высокий крепкий юноша. Он никуда не спешил.

Отромунд, сын купца Вала, возвращался в мир живых.

Он знал, что должен делать.

Предел

Люди молчали.

Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.

Внимали.

Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье…

Нет. Все было совсем не так.

В этот раз вместо ночи на дворе расплескался день. Серый и унылый, погрязший в дымной пелене. Обычный осенний день, какие тянулись теперь стылой однообразной чередой без конца и края. До самых первых снегов.

Да и амбар теперь уступил место широкому дощатому навесу, под какими любят сиживать селяне долгими вечерами, пока не придет пора разбредаться по своим избам. И молчаливая толпа нынче гомонила наперебой, гудела одобрительно. То и дело раздавался звонкий бабий смех или грубый бас.

— Вот дает!

— Складно заливает!

— Еще!

— Давай еще, скоморошья твоя душа!

Тот, к кому обращены были возгласы, высокий стройный парень с копной черных волос, бритых на одном виске на манер северных набежников, широко улыбался и слегка пьяным голоском давал. Язык его уже заплетался, видать, местные мужички уже успели не раз и не два вознаградить заброду-сказителя кружкой меда за веселые истории, но он отважно боролся с хмелем.

— Былину о дураке давай! — горланил лысый дядька с обожженными руками кузнеца.

— О дураке давай! — вторили ему двое крепких молодчиков со свернутыми носами, явно деревенские повесы.

— Еще раз? — с пьяным прищуром поставил руки в боки парень и тряхнул волосами.

— Да-а! — громыхнуло со всех сторон. И сказитель, будто того и ждал, вновь взял в руки кривые старенькие гусельки. Тренькнул залихвацки.

Когда ты дурак — тебе все нипочем.

С тебя, мой дружок, взятки гладки.

Поманит дорога судьбой-калачом…

На то дураки зело падки.