Дядька было выдвинул мысль, а не завел ли их подлый чернец в западню, дабы сгубить, но юноша разом отсек ее, заявив, что коль хотел бы сгубить, то сам бы в прореху и не лез, да оставил тут дураков и всех делов. Бирюк недовольно поворчал, но с доводом согласился.

Теперь же все трое сидели кругом, понуро опустив головы и размышляя.

Вдруг Отер вскинулся и треснул себя ладонью по лбу так сильно и звонко, что даже туман, что медленно подбирался к путникам, в испуге отпрянул:

— Дядька! Дядюньчик! — Он заплясал вокруг пестуна и колдуна, поднимая в воздух целый ворох сухих иголок. — Как же я забыл! Ты же сам говорил?

Бирюк недоуменно хмыкнул и непонимающе воззрился на парня. Его примеру последовал и Ханур.

Молодец подскочил к ним и жарко затараторил:

— Дядька! Сам же говорил! Тогда, в чаще. Когда от Блуда уходили!

Парень хлопнул себя по одеждам в области живота и хохотнул, удивляясь несмышлености остальных:

— Яйцо! Ну же! Как сейчас помню ж — твои слова.

Он резко выпрямился и забасил, явно пытаясь подражать образу бирюка:

Говорила знахарка-матушка да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо — выручит, откуда надо вытащит…

— К-какое яйцо? Ты что несешь, Отер, сын купца Вала? — совершенно растерянный Ханур переводил взгляд на гогочущего молодца и на начавшего вдруг тоже щериться дядьку.

А после и вовсе захотел спрятаться за ближайшую сосну, когда бирюк тоже вскочил и заскакал, следуя примеру юнца. Седина в бороду.

Когда же оба спутника колдуна чуть успокоились, то кинулись они к нему. Юноша полез за пазуху с глупым хихиканьем и позже выудил наружу ладонь с чем-то. Колдун подался вперед и с удивлением рассмотрел на раскрытой руке небольшое яйцо.

— Вот, колдун. Глянь-поглянь на подарочек. Это яичко нас уж раз выручало, может и теперь сгодится. «Куда надо — доведет! Когда надо — выручит. Откуда надо — вытащит!» Смекаешь? Тогда от Блуда к Избаве вытянуло, за уши. Чудом ушли. Нынче тоже сладиться может.

— Верно ты припомнил, — скупо усмехнулся бирюк и с одобрением хлопнул по плечу парня. — Сладится!

Колдун не сводил взгляд с тусклого кругляша, теребил бороду и бормотал себе под нос:

— Не прост ты, Отер, сын Вала. Ох, непрост. — он поднял взгляд на спутников и кивнул. — Может и выйдет толк с затеи.

Вскоре, когда дядька и Отер унеслись вперед, следуя за ожившим и укатившимся куда-то в туман яйцом, Ханур на миг задержался на опустевшей полянке.

Он все также нещадно теребил бороду, которая вот-вот готова была пойти клочками.

— Не так прост… — повторял он, будто наговор читал.

— В чем тайна его вызнать надо! Где силу взял. Сгодиться может, — вкрадчиво шепнул на ухо Тот, То Знает.

Ханур кивнул и пробормотал:

— Не так прост… Или же… — Он покосился через плечо и процедил: — Или же дуракам везет.

Тот, Кто Знает ответил что-то неразборчивое, но колдун уже спешил следом за спутниками.

Не хватало еще в Пограничье затеряться.

9. Сказ про берег последний, мост Калинов и про то, что с собой припасено было

Яйцо замерло на самом краю и, судя по всему, больше не собиралось куда-либо двигаться.

Трое путников стояли чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Оно и понятно, кому ж охота оступиться да сорваться ненароком в глубокую пропасть, у которой и дна-то, может, не было. Разве что Избава, что духом бесплотным все это время следовала за путниками, нынче металась вдоль кромки обрыва, будто птица в силках. То ли чуяла что, то ли себя опять вспомнить пыталась.

Отер с грустью наблюдал за тем, как полупрозрачный образ любимой трепещет и парит, и понимал, что никак не выйдет ей перебраться на ту сторону. По правую и левую руку, насколько хватало взгляда, этот провал бездонный тянулся, и не было ему конца-края. А дальше уж скрывался он в тумане зыбком.

Вообще заросли Пограничья, по которым неслись они следом за яйцом все это время, оборвались как-то внезапно. Вот только сейчас они зайцами виляли меж темных стволов да перескакивали коренья и рытвины, как теперь выскочили на широкий пустырь, что простерся до самого провала. Сей берег — если так можно было назвать эту полосу шириной саженей в тридцать — больше напоминал каменистый скат где-нибудь в краю волотов. Был он пуст и холоден настолько, что серые заросли за спиной вдруг показались местом дивным и даже домашним.

Что уж говорить про саму пропасть, от черноты которой веяло чем-то настолько жутким и безысходным, что Отер почувствовал, как по спине его пробежал холодок, в рот наполнился вязкой кислой слюной. Гибелью несло от провала, но не той, что достается каждому человеку рано или поздно, а такой, что и ни в одной сказке не сказано, ни в одной былине не написано.

Небытием веяло.

Над пропастью нависало все то же серое небо, но чем дальше уходило оно вглубь обрыва, тем чернее становились тучи, гуще, и все больше напоминали медленно бурлящую смолу, какой конопатят борта лодий. Смотреть на это было одновременно и неприятно, и завораживающе. Отер и рад был бы отвести взгляд, но все не мог, и смотрел, смотрел, как завиваются иссиня-бурые клубы, ворочаются, похожие на неимоверно гигантскую тварь. Ленивую и сонную. А там, дальше, еле различимая отсюда, виднелась тонкая полоска другого края провала. И отчего-то по зубчатым краям деревьев Отер каким-то первозданным чутьем сразу и бесповоротно понял — там был Лес.

Тот самый Лес, куда много веков уходили его предки, его родня и даже те, кого он никогда не знал и не видывал. Уходили, влекомые Ягами, чтобы уже никогда не вернуться и лишь оберегать непутевых своих потомков от беды. Вот именно те мириады ушедших и шептали сейчас юноше, вселяя трепет: когда-то и ты должен был попасть сюда.

Должен был.

Должен!

Молодец чувствовал, как по его лбу катятся крупные капли липкого холодного пота, и эта противная испарина нависала на бровях, собиралась в углах век, заползала за ворот рубахи, и оттого чувствовал он себя омерзительно.

«Как покойницкий пот», — отчего-то пришло на ум сравнение, и оттого стало еще отвратнее.

Отер нехотя покосился на дядьку. Лучше бы он этого не делал. На бирюке не было лица, и стоял он теперь весь странно подавшись вперед, слегка подрагивая мелкой дрожью. Рот его был приоткрыт и на бороду стекала тонкая струйка липкой слюны, а в выпученных глазах пестуна застыла пустота. Сейчас он ужасно напоминал одного из тех упырей, которых без числа довелось им крошить рука об руку, и юноша отвернулся, не в силах глядеть на друга.

Пропасть по-своему, видать, давила на каждого из живых, дерзнувших встать пред ее глубиной. Вот и Ханур вновь забормотал какую-то несуразицу, резко озираясь то на одно плечо, то на другое, а то и вовсе бормоча что-то в сторону. Только он, в отличие от впавшего в ступор дядьки, был неимоверно возбужден. Колдун приплясывал, то и дело оглаживал бороду, зыркал на обрыв, на мечущуюся Избаву, и опять на обрыв… и все тараторил, тараторил несуразицу.

Юноша хотел было что-то сказать ему, но тут речь колдуна стала более внятной, и он смог разобрал обрывки фраз, которыми тот перебрасывался сам с собой:

— Пропасть. Пропасть бездонная.

— А когда-то тут была река. И мост.

— Да! Да! Помню!

— И я помню!

— Где же? Где река?

— Мост к Лесу вел. И где он? В пропасти?

— Так что? Что? Девка блудит! Не хочет!

— Не может!

— Помню… Помню!

— Это и есть раскол. Вот он какой.

— Как? Как перейти?

Отер слушал болтовню Ханура, что трещал наперебой разными голосами и, кажется, был совсем плох, и вздохнул. Отчего-то теперь его мало заботило состояние колдуна, да и за дядьку тревожился он мало. Хотя ведь помнил, что раньше бы, лишь заподозрив неладное, бросился бы помогать да искать верное решение. А сейчас… Будто все постылым стало.

Неужто проклятая пропасть все высасывает?

Юноша вновь поглядел на своих спутников, еще раз с силой вздохнул и шагнул вперед.