— Делать нечего, поглядим, что ж это за раскол такой, — проворчал он, дабы хоть как-то себя подбодрить.

Странно, но Отер ожидал, что ему будет идти гораздо тяжелее. То ли надеялся он на отторжение провала, то ли думал, что все силы вокруг будут супротив него. Ну, чтобы как в былинах — что ни шаг, то превозмогание. Чтобы ветер буйный в грудь, чтобы птицы жуткие в лицо, и само солнце вспять, а он такой богатырь, значит, идет. Вопреки!

Ничего этого не было. Прошуршали подошвы сапогов, сбитых по камням, прошелестела мелкая галька, и вот уже встал добрый молодец на самом краю. Да и заглянул вниз.

Чернота, угольная, беспросветная. И не было там ни дна, ни конца. Сорвешься, упадешь так и будешь лететь целую вечность. А как умрешь от страха, от голода иль даже от старости, так потом и телом бездыханным еще вечность лететь будешь. Да так и канешь в никуда.

— Может, — подумал Отер, — там и таится пресловутая Пагуба, что миру зло чинить норовит? Все ей пугают, а никто толком и не знает.

Дурная мысль отчего-то полыхнула искоркой, зажгла задор, и как-то стало парню повеселее что ли. Да где наша не пропадала. Как любил говаривать тятя после пары крынок меда: «Девяти смертям не бывать, одной не миновать!»

И впрямь, Отер, сын Вала, чего ты еще не видал на белом свете? Так что случись чего, то и не жалко. Да и коль любимая рядом…

Отер не глядя протянул руку и почти тут же почувствовал, как в нее юркнула маленькая ладонь. Холодная, призрачная, но оттого не менее родная. Он знал, что сейчас она стоит рядом, спокойная и тихая. Больше не мечется вдоль обрыва, не глядит тоскливо вдаль, стучась в невидимую стену.

Она здесь.

И теперь было ему ясно, что нельзя повернуть вспять колесо былого, нельзя переиначить случившееся, но можно свершить хоть что-то, что было еще в их силах. В конце концов, проводить тоже надо уметь.

Пусть навсегда, но все же.

Отер оторвал взгляд от бездонной пропасти и повернул голову к любимой, встретился с той взглядом и улыбнулся. Избава ответила юноше тем же и еле заметно кивнула.

— Ты навсегда в моем сердце, — молчал он.

— Ты навсегда в моем, — отозвалась тишиной княжна.

Избава нежно взяла под руку юношу и положила голову ему на плечо. Так они и стояли, глядя через черный провал на дальнюю кромку Леса. Туда, куда много веков подряд уходили без числа люди.

Глядели на Смерть.

Они шагнули вместе…

Скрип дерева. Протяжный, жалобный.

И сразу вспомнилось отчего-то, когда он, Отер, еще совсем маленький, бежал по шатким мосткам на речке. Тогда точно также стонали старые доски под каждым ударом босых пяток. И точно также он с разбега, сломя голову и визжа от переполнявшего его восторга, сиганул с края.

Краткий миг полета, когда тело чуть повисло в воздухе и ты успеешь представить себя вольной птицей, и почти сразу падение вниз. Падение, от которого замирает сердце и обжигающая прохлада проточной воды. И ты уходишь вглубь, в гулкую глубину, словно закрываясь от всего остального мира. От мира, что считает тебя неуклюжим межеумком, и только дядька…

Скрип дерева.

Отромунд с удивлением глядел себе под ноги и все не мог понять, что стряслось. Новое наваждение морочит, уносит в чужие воспоминания? Страх переполнил разум и теперь юлит, подсовывая вместо ужасного конца детскую радость прошлого? Или же вот так и выглядит небытие?

Странное какое-то.

Отер подвигал ногой, ковырнул носком сапога темную гнилую древесину и даже чуть притопнул. Ответом ему был легкий гул.

И впрямь — под замершими юношей и девицей прямо за краем пропасти проступал кусок моста. Он виднелся лишь частично, но можно было разобрать, что кривые доски уходили все дальше и дальше и наверняка упирались в тот самый страшный берег. Балки же утопали в черноте пропасти и как будто просто растворялись, и было то жутко и чарующе одновременно.

Парень пожал плечами и, крепче прижав к себе Избаву, сделал еще шаг. Потом другой. И доски древнего деревянного моста, простого и корявого, какой можно встретить в любой самой захудалой деревушке, послушно ложились под ноги. Так богатые ковры расстилаются перед дорогими гостями.

Двое уходили в Лес.

Дядька, что за все это время так и не сдвинулся с места, вдруг моргнул и встряхнулся. Будто сбросил с себя пелену дремы. Во все глаза он смотрел за удаляющейся парой и только бормотал хрипло:

— Живое и неживое рука об руку идут… Как Быль и Небыль, как мир и Лес…

Он медленно побрел вперед, то ли желая и самому убедиться в реальности происходящего, то ли боясь оставить без присмотра непутевого своего подопечного. Хотя какого уж непутевого — кому еще удалось вот так запросто через раскол вступить на Калинов мост, дорожку, к Лесу ведущую? Ну-ка, покажите хоть одного! То-то же!

Бирюк брел к слегка покачивающемуся мосту как привязанный, тяжело переставляя ноги и все бубня что-то под нос. Шуршали под сапогами камушки, плыл туман и еле слышно выла черная пропасть. Словно страшный провал и сам не мог поверить, что кому-то удалось сыскать путь-дорогу, перехитрить его…

Позади, у самой кромки чащи, остался лишь колдун. Он перестал спорить сам с собой и теперь воззрился на идущих прочь пристальным и острым взглядом. На угловатом узком лице его расплывалась хищная улыбка, и уродливый шрам сжимался, начиная походить на готовящуюся к броску змею.

Из-под черных лохмотьев показались узкие ладони, потерлись друг об друга, шурша жесткой огрубевшей кожей, голова его запрокинулась, обнажив темную, грязную шею, тощую и кривую. Запрыгал вверх-вниз кадык…

От страшного хохота, что раскатился над пропастью, содрогнулось даже Пограничье. Отпрянул в стороны туман, заскрежетали жалобно камни, ухнули испуганно корявые деревья, и даже небо — серое, безучастное ко всему небо — будто подпрыгнуло. Словно желало оказаться как можно дальше от безумца.

Замер на полушаге дядька, вжал невольно голову в плечи и крепче стиснул копье.

Вздрогнул призрак княжны, дернулся.

Остановился и Отер, обернулся нехотя.

На берегу, запрокинув лицо и раскинув в сторону руки, хохотал Ханур. Дряхлые лохмотья, свисающие с него, напоминали крылья старого больного ворона, и чудилось, будто рваные черные перья топорщатся во все стороны.

Колдун смеялся зло и торжествующе, и над этим жутким весельем возносился его голос. Это было невозможно, но это было.

— Что, одноглазая, играла да заигралась? — носилось над пропастью, и от каждого слова мир вокруг все больше содрогался. — Хотела собственную оплошность исправить, проторить сызнова тропинки в Лес да как встарь все воротить? А самой никак!

Ханур потрясал узкими руками, все больше и больше походившими на когтистые птичьи лапы. Сам он весь вдруг стал казаться еще более сухим и щуплым. Кожа на его и без того угловатом и изможденном лице вдруг пошла серыми пятнами, лопнула на скулах, обнажая мерзкие нарывы. Волосы колдуна подернулись молочной дымкой, и Отеру на миг показалось, что урод больше не стоит, а слегка парит, что грязные полы его хламиды метут холодный камень, будто черные языки.

— Даже тебе, одноглазая, закрыто Пограничье! — В голосе над пропастью промелькнула злая насмешка, раскатилась во все стороны, ухнула во тьму провала. — Оттого и загребаешь жар чужими руками, играешь куклами да шлешь сюда. Потому как самой — никак!

Отер, Избава и дядька в немом ужасе взирали на безумца, не в силах оторваться. А колдун вдруг перестал хохотать, опустил голову и устремил вперед невидящий взгляд. Страшная улыбка, казалось, навечно застыла на его лице, и выглядело оно оттого как жуткая маска, какие любят вырезать из коры племена за Большим Камнем.

Льдом сковало все от холодного шепота, что шел теперь отовсюду. Он множился, превращался в многоголосье, окружал и обволакивал:

— Я! Я лучше сделаю! Зачем мне ползти туда, обратно к трону унылому, мертвецом безвольным там лежать, когда я сюда могу власть притащить. Насмешка Мары — обладать невиданной мощью и быть не в силах ею распоряжаться. Так к чему все это! Иначе, иначе будет!