Отер, который до того с ужасом наблюдал за тем, как черный сходит с ума, шагнул было вперед, но тут дядька придержал его и покачал головой. Оставь, мол.

Молодец выдержал взгляд пестуна и ответил хмуро:

— Негоже так человека бросать. Даже если и не добрый он. Да и без него нам уж точно не сыскать тропинку в Лес.

С этими словами он рванул, чтобы схватить мечущегося колдуна, скрутить, успокоить, чтобы тот отдышался, и когда до припадочного оставалось не более пары саженей…

Он уже видел это. Видел это когда-то… Там. Среди ночного бурелома. И стояла на поваленном бревне бешеная девица-варяжка…

…Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями…

Ханур в изумлении застыл, уставившись во все глаза на появляющиеся из ниоткуда разрывы. Он переводил взгляд с рваных прорех на Отера и обратно и повторял раз за разом:

— Так ты… и есть отпор. Одноглазая и тут знала…

Молодец покосился на колдуна и сокрушенно покачал головой, явно полагая, что Ханур все никак не пришел в себя, после чего разом поднял потрясенного чернеца, хлопнул его по плечу и сказал одобрительно, кивая на подрагивающие провалы:

— А ты силен, колдун. Надо же, открыл! — И он махнул уже дядьке, проорав: — Пошли что ли Избаву провожать. За тем и явились вроде!

С этими словами парень резко выдохнул, будто в стылую воду собирался, и одним махом нырнул в ближайший проем.

Следом сиганул и бирюк.

Ханур во все глаза глядел на дрожащее марево и что-то бессвязно бормотал.

Там, за зыбкой грядой, виднелось серое туманное нечто…

Пограничье.

Глагол II

Те, Кто Здесь кричали наперебой, не давали мне сосредоточиться, опомниться. То один, то другой выступал с нападками, каждый словом будто бил в грудь, толкал, норовил уронить. Град обвинений и упреков сыпался со всех сторон, но и я не собирался валяться в грязи, как побитый пес. Во мне кипела ярость — чтобы приживалки бестелесные, что по прихоти судьбы вынуждены были во мне обитать, да еще и указывали хозяину, как быть да как жить?

Я! Я Кощей! Я один достоин!

И я кричал в ответ. Я загонял разнузданных духов по своим темницам, запирал засовы и с наслаждением вслушивался в приглушенные проклятия. Я тащил волоком каждого из Тех, швырял во мрак узилищ, бросая вослед ответную брань.

Я наведу порядок! Ишь чего удумали!

Я власть!

За всей этой междоусобицей я вовсе не заметил, как мир вокруг стал меняться и с запоздалым удивлением обнаружил, что-то там, то здесь появились разрывы мира. Неряшливые иссечения с болтающимися лохмотьями, похожими на драную кору после лап медведя…

Удивление мое было неподдельным. Уж кого-кого, а меня-то вряд ли можно было поразить каким чародейством или внезапными сломами. Тому, что видывал Пограничье, кто сидел на троне острова Буяна, кто целовал в уста бледные саму Мару, а жизнь и смерть путал местами, кто… В общем, не оттого я нынче замер с раскрытым ртом, глядя то на провалы волшебные, то на оказавшегося рядом юнца. Удивительным было то, что я к тому чаровству не имел ровным счетом никакого отношения.

Вот прям нисколечки.

И оттого все мои обряды, все знания и потуги казались еще более бесполезными и жалкими, потому что…

— Так ты… и есть отпор, — проблеял я рассеянно, и в голове моей стало мутиться еще больше. — Одноглазая и тут знала…

Я видел, как дылда, что поднял меня миг назад, таращится на меня и с ужасом читал в его глазах… тревогу. За меня, значит? Внутри громыхнули от множества ударов стены темниц, и многоголосый хохот оглушил меня:

— Хах! Братцы, вы поглядите! И это Кощей? Ради этого мы из века в век растили и множили нашу силу?

— Что дальше? Жалеть он тебя будет?

— Не для того я в свое время зарезал собственного брата, чтобы…

— Позор!

— Позор!!!

Я еле держался на ногах. Волны стыда и гнева хлестали со всех сторон, норовили уронить, погрести под собой, навеки погрузив в пучину безумного отчаяния, и когда я почти сдался, до меня долетели слова.

Слова сопляка:

— А ты силен, колдун. Надо же, открыл!

И тут я понял. Он… он думает, что это сделал я! Дуболом и не догадывается ни о чем, даже не подозревает!

От удара я все же чуть не покатился кубарем и запоздало сообразил, что это детина лупанул меня по плечу. Подбодрил, мол. А там уж не успел я и опомниться, как он и его служка-падаль в драной кольчуге уже нырнули в лаз Пограничья.

А я стоял ни жив, ни мертв (как бы дико это по отношению к самому себе не звучало) и молчал.

Где-то внутри голосили наперебой Те, Кто…

— Вот, что Лихо имела в виду, — надменно цедил Тот, Кто Думал. — Детина и есть мостик. И может открывать щели Туда. Но как?

— Чем-то он такой волшебный, — задумчиво клацнул костяной челюстью Тот, Кто Знал. — Хоть и сам не знает того…

— Да уж, умом он явно не блещет, — вмешался Тот, Кто Умеет. — Но непрост, ох непрост. Хотя, при нем такой дядька, что можно было б догадаться…

— Крепко надо думать… — начал было Тот, Кто Помнит, но я оборвал этот балаган и прошипел:

— Кончай балаболить! Неровен час захлопнется калитка — останемся тут куковать. А с нами и девка.

И с этими словами я нырнул в ту же щель, где не так давно пропали детина и его нянька.

От круговерти почти сразу начало мутиться в животе.

Уж не знаю, всегда ли так было при переходе в Пограничье у теж же богатырей да ведунов или же после разлома, но удовольствия и потехи в этом было чуть. Я-то видел серую «полосу» только уже по ту сторону — благо становление Кощеем через Пагубу позволяло обойти все эти муки чаровского умирания, препирания с Ягой и прочих радостей обычного смертного. Потому такой переход для меня оказался в новинку и, надо сказать, весьма неприятную.

Перед глазами проносились обрывки каких-то видений, слышались чьи-то голоса (на этот раз даже не моих докучливых сожителей), мелькал хоровод незнакомых лиц. Порой я успевал заметить узкие прорези других щелей, прочих переходов, и все они вели в самые разные места. Было их немало, а потому закралось у меня сомнение, что стена чуть начинает давать трещину, не такая уж и крепкая оказалась ловушка одноглазой, выходит?

Тело мое (если оно было сейчас) мотало из стороны в сторону, кидало как соломенную куклу и норовило вышвырнуть в мельтешащие кругом лазы, однако же не успел я толком пообвыкнуть к подобной чехарде, как вдруг обнаружил себя стоящим преспокойно на земле.

Кругом было так, каким я и помнил Пограничье — серая бескрайняя гряда редкого леса, без просвета, без красок, без звука. Однообразные высокие стволы деревьев уносились в густой стоячий туман, и во всем этом вечном бездвижье еле ползущие по низкому небу облака казались мчащими во весь опор.

В голове вновь загудело, а в животе помутилось, и я невольно присел прямо где стоял, на густой ковер сухих хвойных иголок. Через пару мгновений же, как удалось мне прийти в себя и собрать мысли в кое-какой ряд, то обнаружил я и своих спутников — и детина, и его нянька стояли неподалеку и растерянно озирались.

Еще бы, дурни впервые небось в таком месте. Я не отказал себе в мелком удовольствии хихикнуть.

— Честно говоря, — раздался рядом голос Того, Кто Помнил, — я не верил, что нас вынесет в одно и то же место. Думал, что искать будем потом этих межеумков по всему Пограничью.

В ладонь больно кольнула одна из сухих иголок, и я долго с удивлением разглядывал руку. Будто впервые увидел.

— Получилось, и ладно, — задумчиво протянул Тот, Кто Видит. — А дальше что? Дубинушка проход открыл, но это только крыльцо. А нам еще в двери стучать. Да и вообще, что поделывать будем?