Дядька и Отер не обратили на то особого внимания и не расслышали, как колдун зашипел чужим голосом:

— Совсем что ли последнего ума лишился? Разоткровенничался, как на поминках. Еще б выложил, что пришлось нам приморить ведунца того, дабы не учуял он силу нашу да не нашептал Отромунду лишнего. Аль друзей себе завести решил?

— Без тебя знаю. Не лезь! — огрызнулся Ханур и тут уже поймал на себе вопросительные взоры спутников. Махнул рукой, пустое, мол.

Тьма навалилась на опушку, где разбили ночлег странники. Налетел холодный ветер, загудел в кронах высоких сосен. Порой он спускался и вниз, к костерку, и от резких порывов сидящие у огня невольно кутались в походные плащи и тянули руки к трепещущим рыжим язычкам.

— Так, а как мы брешь-то откроем? — чуть погодя задумчиво спросил Отер. — Коль даже ведогони не могут пройти, да и Яги не водят…

— Так, это… — замялся Ханур, — силой любви крепкой. Оно ж как завсегда самое сильное дело.

Он вновь стал пытаться что-то изобразить в воздуха, шевеля пальцами, и все бормотал:

— Есть у нас живое… И неживое есть. А меж ними любовь крепкая, что их одной лентой скрепляла, будто на свадьбе. Которой не случилось… И та любовь, значит, силой невиданной обладает, что открыть может заветный проход… Ты сказок что ли не слыхивал?

Последнее Ханур прорычал зло. Он явно сбился и запутался, а потому и у Отера, и у бирюка не осталось и тени сомнений, что сам колдун мало представляет себе их дальнейшие действия, надеясь на «авось».

Понимая, что несколько заплутал, Ханур пожал узкими плечами и выдохнул:

— А там уж как попрет. Сам понимаешь, такое после раскола никто не пробовал. И я совру тебе, коль скажу, что точно знаю, чем все обернется. — парню даже показалось, что в этот раз черный говорит почти искренне. — Да только я все, что от меня зависит, сделаю. Избаву-девоньку проводим!

Он пожевал сухими губами и с шумом почесал клочковатую бороду.

— Да и что мы теряем, — внезапно весело крякнул Ханур. — Коль не получится ничего толком, то отпустим ведогонь княжны. А дальше уж пусть мечется, как и прочие. А уж в Опашь-остроге, думаю, найдутся удальцы порубать венценосную упырицу. Не впервой, чай.

И он с хитрым прищуром зыркнул на опешившего от таких слов Отера. Его стрела вновь попала в цель. Парень насупился и сжал кулаки. По всему его виду сразу было ясно, что он в блин расшибется, а доведет любимую до леса. Одна мысль об ужасной участи, что ожидает ее, терзала его крепко.

Ночь плыла над миром тихой водой.

Догорал костерок. Затихло все в лесу, и теперь не ухал филин, не шуршали меж коряг гады, да не сновали ночные животинки. Все погружалось в дрему. Путники еще немного порассуждали о пустом, но от Ханура почти ничего нельзя было более добиться, а потому вскоре все трое развалились на ночлег.

Тихо шипели затухающие угольки и в алых робких отблесках нет-нет да и мелькал зыбкий силуэт хрупкой девицы.

* * *

Через три дня пути выбрались они на пригорок.

И не было в нем ничего приметного, мало ли на бескрайних просторах Руси Сказочной таких средь лесов топорщится. Прошли бы Отер и дядька да не глянули, однако ж колдун остановился как вкопанный.

Долго, очень долго принюхивался Ханур, бормотал себе под нос что-то. После же начал рыскать, круг за кругом наворачивая да все приговаривая:

— Здесь. Здесь было. Чую!

После чего он опять замер. Выудил из-под длинного тряпья неведомо где сокрытую до того котомку и долго в ней копался, пока не сыскал нужное. Молодец и бирюк увидали, что было то всякое барахло чаровское. Часто такое можно было при знахарках да ворожеях наблюдать. Сушеные лягушачьи лапки, гребни черного петуха, какие-то кривые палочки, перетянутые нитками, клыки невиданных зверей, ржавые кругляши да… Чего там только не было. И всю эту мелочь Ханур тут же в беспорядке раскидал прямо в жухлую траву. Стал громче бормотать что-то.

Отер не мешал, здраво рассудив, что уж лезть к колдуну в колдовских делах его будет совсем дурной затеей. Дядька же, встав рядом, хмыкнул неодобрительно.

— Не спорю, — кивнул парень, невольно залюбовавшись, как узкие ладони Ханура споро снуют над раскиданным барахлом, перекладывают в одном ему ведомом порядке. — Не верю я чаклуну ни капли. Тоже мне, заботливый нашелся. Явно у него своя корысть есть… Да только коль поможет он сыскать проход, то другого нам и не надо, верно?

Бирюк заворчал было, но тут колдун вдруг вскочил на ноги и радостно завопил:

— Да! Говорил же, помню! Помню! Тут было. Неподалеку! А вы не верили.

При этом обращался он явно не к спутникам, а как будто бы к себе. Однако ж Отер и дядька, что за эти дни порядком привыкли к взбалмошному поведению урода, лишь пожали плечами и припустили следом за внезапно рванувшим с места колдуном.

И впору было поспешать, потому как Ханур оказался неожиданно прытким, и стоило большого труда не упустить из виду меж деревьев мечущиеся черные крылья тряпья.

Но, против ожидания, беготня эта порядком затянулась. Ханур то останавливался, вслушиваясь в одному ему ведомые звуки, то менял резко направление, словно заяц, то вовсе разворачивался и мчал обратно.

Так продолжалось чуть ли не до самого заката, и Отер хотел было нагнать обезумевшего колдуна да отвесить крепкий отрезвляющий подзатыльник, когда тот вдруг выскочил на длинную просеку и остановился.

В вечернем зареве пустырь казался ржавым и словно медленно заполняемым густой алой пеленой заката. И стало оттого молодцу жутко. Повеяло в этом месте чем-то чуждым, страшным, от чего любая живая душа бежать готова.

— Тут, тут! — шептал Ханур, брызжа слюной на встопорщенную бороду. — Вовремя поспели. Как раз к закату! К закату! Да! Есть время, Отер, сын купца Вала, есть время! Здесь вскрывать надо! Здесь тонко!

— А что к закату-то? — брякнул порядком запыхавшийся парень, и колдун, который за их недолгое знакомство растерял изрядную толику спокойствия, затараторил:

— А-а-а! Вот тут-то и заковыка! Думаю, что надо не просто так ломиться, а пробовать на стыке входить. Когда день и ночь местами меняются, когда нынешнее сменяет былое. Вот! Вот тогда-то и должно сладиться!

С этими словами колдун вновь припал на колени и стал с усердием чиркать ножиком по земле. Он резал сухую траву, вскапывал комья грязи, скрежетал лезвием о попадавшиеся камушки и все бормотал, бормотал что-то.

Отер и дядька благоразумно решили не приближаться покамест, дабы не мешать странному обряду (да и себя поберечь, а то мало ли), а потому стояли поодаль.

Ханур копал.

Осеннее стылое солнце заваливалось за гряду черного леса. Тени становились все длиннее, рыжие пятна на стволах деревьев уступали места сиреневым кляксам, а просека медленно погружалась в сумрак.

Колдун копал.

Делал он это все быстрее. Движения его стали рваными, дергаными, он то и дело озирался на неумолимо падающий прочь огненный блин и все рыл, рыл. Бормотание его сменилось сначала на хрип, а там и на визгливый крик:

— Почему? Почему не ладится? Вот баба мертвая, дух ее. Вот живой суженый. Что, что еще надо?

Врезался раз за разом черный от грязи нож в землю, летели влажные комья, марали узкие сухие руки колдуна.

— Почему? — шептал, чуть не рыдая, щуплый колдун, уже возя вокруг себя, будто стараясь выискать, схватить.

И вдруг тут же ответил сам себе чужим глухим голосом:

— Оплошал ты! Оплошал! Мы знали, что дурная то затея…

— Замолкни!

— Зря шли, время зря теряли. Доверился ты ей, а не стоило…

— Не тебе меня поучать! Я, я главный!

— Коль был бы, то разве пошел бы на поводу у…

— Заткнись!

Колдун уже метался в бреду. Нет, он не копал больше. Теперь он брыкался в грязи, размахивая ножиком, словно норовил попасть в кого-то невидимого и ненавистного. Глаза его горели лихорадочным огнем, на губах выступила белесая пена, и казалось, что вот-вот его хватит удар, он обмякнет и затихнет навеки, но нет. Ханур бросался в атаку вновь и вновь, рассекая пустой воздух и не в силах достать невидимого врага.