Так и сидел, привалившись к земляному краю, глядел на пляшущие язычки костра, что облизывали почерневшие корешки, и все медленнее моргал. В какой момент веки его смежились, Отер так и не понял. Да и вообще не похоже было происходящее на сон, просто все вокруг вдруг стало каким-то маревным, тягучим. А так — все то же. Непроглядная чернота степи, алые всполохи, отсветы на бурдюке, только вот… Сам не понимая зачем, молодец медленно потянул из ножен короткое широкое лезвие. Повертел в руках. Будто впервые видел. Хотя, может так и было — ни разу после шатра полканов, откуда выкрал он безделушку, толком и не осматривал он свою добычу. А потом Ыгбей забрал. Поди ж ты, красивая цацка, оказывается.

Бездумно глядя на лезвие, Отер крутил его в ладони. На первый вид обычный нож, какой у каждого вольного русича на поясе болтается, но было в нем что-то завораживающее, манящее. Или же это отблески костра так дивно играют, навевают чудеса? Но нет, что ж парень ни разу не видел, как пламя на железе пляшет, ни разу на ночевьях не сидел? Было тут что-то иное…

Отромунд медленно качнул рукой в одну сторону, в другую, и на миг ему показалось, что на железе мелькнули какие-то узоры. Диковинные, не родные, каких раньше не встречалось. Не походили они ни на угловатые рисунки Руси, ни на витые закорючки чуди и северян, ни на палки-стрелки волотов. И уж тем более на «куриные» письмена злодеев умрунов, коими любили те черкать на местах своих расправ. Дивные закорючки мелькнули, дрогнули и пропали, как не было.

То ли сон был такой, то ли сам Отер не уразумел, в чем дело, а только не возникло у парня никакого удивления аль испуга. Мало ли что померещится на лезвии украденного у конелюдей ножа, что лежал в шатре посреди древнего небывалого оружия. Подумаешь!

От этой мысли юноша отчего-то хихикнул и вновь покрутил ножик. Опять выглянули узорчики, но на этот раз более смело. Проступили вязью, остались. И почти тут же налетел вдруг ветер стылый, да такой, что даже под хваленый степной халат пробрался в один миг и прижались в испуге язычки пламени. Будто норовили укрыться, схорониться. А чем меньше становилось света огня живого, тем сильнее стали проступать закорючки. Поплыли по ножу, словно смола пролитая. Заполнили собой всю сталь, вот-вот перетечет за края, на рукоятку, дотянется до руки…

— Спрячь цацку!

Отер, завороженный диковинным чаровством сна, не сразу обратил внимание на голос. И впору бы вскинуться, всполошиться — не доброе дело, коль из ночи степи тебе кто советы давать начинает, однако ж юноша только продолжал глупо улыбаться да глазеть на чернеющий нож.

— Убери, кому говорят! Не корми!

Парень все же встряхнулся, мотнул головой, отгоняя наваждение, и одним махом вернул странную вещицу в ножны. И сразу будто перестала давить ночь, сгинул незваный гость-ветер, а костерок вновь весело заплясал, радуясь махонькой воле. Да и сна будто и не было вовсе.

Прикорнул что ли?

И только теперь удосужился парень задуматься, а был ли голос в ночи, или тоже в дреме привиделось?

Часто моргая и пытаясь подавить зевоту, молодец стал озираться. Хоть и понимал, что дело то бесполезное — от костерка света-то чуть. Руку вытяни и уже темень. Однако, все же крутил головой.

— А ну выходи, во мраке только вороги прячутся! — с легкой хрипотцой крикнул Отер, сам не понимая, зачем. Глупость несусветная. На много верст неоткуда тут советчикам взяться. Крикнул и замолк тут же, от ужаса и удивления разинув рот.

Потому как ночь у дальнего края рытвины дрогнула.

Ступая по жухлой траве к нему шагнул… дядька.

Это не он ли в дреме советы и давал юноше спрятать ножик? Да и был ли это сон? Или, может, до сих пор он спит, и чудная степь так глумится над ним?

Не в силах хоть что-то выдавить, дурея от каши, закипавшей в голове, парень только и мог, что глупо смотреть, как бирюк проходит мимо него, осторожно обходит ямку с костерком и садится напротив.

Вот пристроил любимое копьецо поперек колен, пожевал ус. Достал откуда-то кривую неоструганную деревяшку и спокойно, как ни в чем не бывало, стал ее обтачивать. Словно не было вовсе долгого расставания, бегства Отера, полканов, близкой смерти в реке и многих недель блужданий по степи. Как будто отлучился до ветру молчун, а теперь вот вернулся и уселся напротив.

И это вот спокойствие дядьки, привычное его занятие убедило окончательно Отера, что морочит его Ржавая Степь, сны да дурманы насылает.

«Неужто я случайно той травы в огонь подкинул, и теперь мерещится всякое?» — глупо подумал молодец, не сводя глаз с бирюка.

В голове парня все совсем смешалось и, порешив, что коль он во власти видений, то и поделать ничего не получится, Отер стал просто наблюдать, что же случится дальше. И дал себе зарок ничему не удивляться.

Так и сидели они вдвоем с призраком по обе стороны костерка, будто огненной преградой разделенные.

— А отчего ножик надо было спрятать? — не выдержал все же Отер после долгого молчания. Сон не отпускал, морок никуда не уходил, а скучно становилось даже в видении. Потому парень подумал хоть попытаться выведать что-то у наваждения. Да и время до рассвета скоротать, а там уж проснуться и дальше в путь.

— Не для того он надобен, — охотно отозвался дядька, не отрываясь от своей поделки. Повертел в руках чурбачок, дунул, сгоняя стружку. — И не здесь. Взял где?

— У полканов? — потупившись, буркнул Отер. Уточнять, как именно добыл ножик, не стал. Воровство тяжкий проступок, а, зная дядьку, выслушивать до самой зари поучения да упреки не хотелось. Даже от призрака.

Добыл и добыл.

— Добро? — кивнул бирюк, не вдаваясь в расспросы. — Любит тебя судьба, малец!

Отер хотел было съерничать про то, что любит так, что аж не знает, куда еще раскаленный прут сунуть. И так и этак мотает да все норовит крышкой домовины придавить. Но не стал. Лишь пожал плечами.

Помолчали еще.

— А ты тут как оказался? — вновь спросил Отер погодя. Он решил уж резвиться от души и расспросить непривычно словоохотливый призрак дядьки. Добрая беседа у огня дело хорошее. Пусть даже и с мороком. — Как сыскал?

— Так… Не чужой ты мне. Сердечко привело. Вот и сыскал. — Дядька пожал плечами так обыденно, словно это было само собой разумеющимся. И впрямь, нет же ничего проще, чем сыскать в бескрайних степях, там, где сгинуть легче легкого, одного крохотного человека. Впрочем, такой ответ Отер решил принять, как должное. Все же — видение, а, значит, и объяснения должны быть под стать.

Сердечко привело. Вот как!

Отер поразмыслил, сострить или нет, мол, коль знал бы он такой секрет, то, может, и не блуждал бы по жаре до беспамятства после спасения из реки, а сразу по зову родных мест пошел бы, куда надо. Дело-то верное. Подумал и не стал. Морок, не морок, а может не знает призрачный бирюк про горести-беды скитаний молодца.

Посидели еще.

Отер в легком смущении (нечасто доводится все же в компании духа степного лясы точить) шебуршил носком сапога землю. Дядька же так и продолжал ловко орудовать резаком, вытачивая неведомую загогулинку.

— А я вот домой иду, значица! — буркнул Отер. Ему вдруг стало очень важным сказать многое хмурому молчуну, объясниться. Морок не морок, а одни чуры ведают, доведется ли свидеться еще когда с дядькой. А так хоть поговорить. Будто с настоящим вроде как.

— Дело доброе, — хмыкнул бирюк и блеснул глазами из-под лохматых бровей.

Щелкнул среди угольков затухающего костра корешок, взвилась к черному небу стайка искорок-шалуний, отплясала свою короткую жизнь да и погасла. Осыпалась пеплом.

— Ты… Прости, дядь, что я тогда ушел? — совсем потупившись, заговорил юноша. Было ему одновременно и чудно, и стыдно. — Из острога. Сам уж понимаю, что дурость сотворил, да только…

Он замялся, чуть порассматривал пыльные свои сапоги и вдруг разом, единым духом, выпалил:

— Да только опасно там. Точнее, тут. За тебя я боялся. Ты старенький уже, сухонький. А у волотов тебя как чуть каменьями не пошибло! Я и решил, уж лучше сам. А коль не получится, то и сгину один. Не жалко!