То, что его пестун все время их скитаний выносил не хуже, а где-то и лучше самого молодца, Отер предпочел не вспоминать.

Все то время, что парень жарко говорил, бирюк внимательно слушал. Даже деревяшку строгать бросил. А после, как иссяк молодец, покачал головой и только обронил скупо:

— Дурак.

И отчего-то Отеру вдруг стало на душе легче, и будто все то, что мучило его последнее время, чем корил он себя, попустило. Дурак и есть, получается. И что дядьку, друга верного, оставил. И что бросился опасности искать да погибель верную, не подумамши. И что не дотумкал до такого простого знания, что и он кому-то дорог да много бы слез пролилось бы. Что тосковало б немало народу по нему. Мамка, тятя, родичи, Избава. Да тот же дядька, что сызмальства сопляку нос утирал да в часы тяжелые подмогой был…

Потому, может, и явился морок в ночной степи, чтобы вот этим коротким словом и растолковать все.

Парень криво усмехнулся, взъерошил непослушные волосы, примятые за день потом и меховой шапкой-даренкой, и чуть погодя сказал с плохо скрываемой гордостью:

— А я с псоглавцами бился!

— Да ну? — лукаво прищурился бирюк.

— Чтоб мне пусто было! — взвился парень. Он придвинулся ближе, подался вперед и затараторил. Словно забыл, что перед ним не дядька, а призрак степей, гость ночной. — Я как раз от степняков сбежал… Да только они меня поймали, а когда мы в стан уж…

Так они и говорили в ночи, сидя у крохотного огня в узкой рытвине. А на много верст вокруг них молчала, притаившись, черная Ржавая Степь. Будто тоже слушала. Болтал-то, конечно, больше Отер, но уж такая была у них манера, и часто одного еле различимого хмыканья бирюка хватало больше сорока слов.

Как он уснул, парень даже не заметил. Даже и подумать не успел, а может ли он задремать внутри дремы или же в момент наваждения. Просто поначалу он делал все более длинные паузы между словами, потом стал клевать носом, а там уж и засопел, уронив голову на грудь.

Затухающие угольки подмигивали багряными переливами.

Крик. Пронзительный крик был такой противный, что молодец, еще не продрав глаза, скривился. И почти тут же вскинул голову к небу, выругался шепотом. Однако ж так, без злобы.

В рассветной розоватой синеве кружили-плясали два молодых соколика. Ныряли, взвивались вверх и петляли друг против друга. Забавлялись. Вот как раз они и верещали высокими резкими вскриками, будили всю округу. Небось окрест все мышки да зайцы в страхе по норам трясутся, пока два крылатых буяна потешиться изволят.

Парень немного полюбовался на вольных птиц, но вдруг вскинулся. Вспомнил он ночной морок, дух дядьки диковинный да беседы чудные. И только теперь стало ему страшно — ведь, почитай, в самый страшный час сидел он да раз-на-раз гутарил с порождением мрака. А мало ли какая нечисть в сих краях может дурман наводить да честных людей путать-блудить?

Внутри парня все сжалось, и он не без опаски опустил голову. Глянул на противоположный край рытвины… И не без облегчения выдохнул. По ту стороны давно погасшего костра, уже даже не чадившего копотью, было пусто. Пропал, значит, дух полуночный.

Отер невольно выдохнул и на всякий случай помахал рукой по обе стороны от себя. Дурнину, значит, смахнул. После чего стал спешно собираться. Оставаться здесь уж больно не хотелось, да и желательно было б добраться до родных границ побыстрее, мало ли степь злая какие еще напасти приготовила. Бормоча такие размышления себе под нос, парень споро сложил нехитрую свою поклажу в походный узелок, проверил перевязку с ножиком (про странные узоры, что мерещились ему, Отер старался не думать), нахлобучил на макушку шапку кочевью, одним махом выбрался из рытвины и застыл…

Шагах в десяти, в рассветной дымке стоял дядька. Он замер спиной к парню, упер копье в землю и глядел куда-то.

Пока Отер тер глаза, плевал через плечо и решал, мерещится ему или нет, бирюк бросил, не оглядываясь:

— Засоня! Уж час, как выйти можно было.

И тут молодца взяла злоба. Да что ж это творится, люди добрые. Ладно, по ночам от духов до мороков покоя нет, разговорами докучают, но днем-то? Когда время солнышка ясного и света белого. Совсем распоясалась нечисть поганая! Аль в степи другой уклад, и местным злым духам все нипочем? Так нет, Ыгбей вон сколько сказов баял про то. У них тут наоборот все куда строже с этим, и даже, например, нет небыльников, с кем в ладу живут степняки да в помощи. А этот, вон, стоит! Еще и дядькой прикидывается, хмарник!

Распаленный такой подлостью морока, парень в несколько прыжков оказался подле бирюка, выскочил перед ним и, от души плюнув на скрученную дулю, сунул прямо под нос злобному наваждению.

— На! — крикнул Отер и для пущего эффекта покрутил обережный шиш. На его памяти такое часто работало против домовых кикимор и прочей мелочи. Помнится, часто еще малышней забавлялись они, гоняя хлевников дулями по двору.

Впрочем, на призрака это не произвело должного воздействия.

Дядька внимательно осмотрел подсунутый кулак со всех сторон, закусил ус и, о чем-то поразмыслив, сказал серьезно:

— Весомо!

После чего легко подхватил копье и добавил:

— Теперь пошли?

Сверху вновь раздался резкий клекот, будто смех.

— Тю, ну припустил! — в очередной раз раздавался за спиной насмешливый голос дядьки. — Сколько ж повторять тебе!

Но Отер шел вперед, не оборачиваясь и стараясь не слушать. Он дал себе твердый зарок больше не говорить с приставучим мороком, не отвечать на его подначки и не спорить. Потому что последние пару часов, что докучливый призрак плелся следом, он успел почти убедить юношу, что и не является духом вовсе.

Что он, дескать, всамделишный дядька. Что пошел он искать непутевого своего подопечного в Ржавую Степь, что скитался от кочевья к кочевью… Юноша вскинулся было, что где ж это видано, что в диких землях спокойно разгуливает одинокий мужик да везде запросто выспрашивает, не видел ли кто дитятку. Однако дядька спокойно ответствовал, что именно так и было. Мир не без добрых людей. Даже в степи. И отчего-то Отер не нашелся, что сказать, ведь самого ж Хатлы отпустили лишь за удаль ратную, коль так разобраться. Дальше бирюк поведал, как вызнал он, будто у одних караванщиков объявился раб-урус, что те перед осенью едут к самым границам северным на выпас большой. Вот туда-то и припустил дядька да немного припоздал… Слушал дядьку Отер, думал про себя — ага, пешим ходом немного припоздал за кочевьем с табунами, а до того всю степь из конца в конец облазил невредимый. Ерничал молодец, но с каждой такой мыслью понимал, что все меньше кажутся ему такие небылицы сказками.

Потому и замолчал он, перестал болтать с призраком — потому как сам себе боялся признаться, что ему до слез, до крика хотелось поверить в это чудо. Что сыскал его дядька в Ржавой Степи, что за ним отправился в края лютые, что смог пройти… Но Отромунд прекрасно понимал, что такое только в былинах бывает аль у доблестных витязей да колдунов. Вот у Марьи, богатырши мертвой, вполне подобное приключиться могло бы. Потому как вся жизнь (да и после погибели) ее — это сплошная былина. Шагу не ступить, чтобы какое величие неведомое не стряслось. А они-то люди маленькие!

И желал поверить молодец, и страшился.

Оттого и топал спорым шагом по степи, оттого и не слушал духа.

— Вот же ж… — раздавалось позади. — Я столько лет подле тебя был. Думаешь, нынче брошу? Дудки!

Парень чуть было не огрызнулся, что уж больно дух болтливый для обычно замкнутого бирюка, да вовремя прикусил язык. Ишь, морок, чуть не поймал!

Парень стиснул зубы и припустил пуще прежнего.

Призрак вздохнул, хмыкнул и вновь забряцал ржавой кольчужкой, следуя по пятам.

Когда степь окрасилась в багряные закатные цвета, Отер все же решил сделать привал. Вдали все также колыхалось рыжее море, и не было в дымке ни намека на остроги, деревни или хотя бы чахлый лесок. И значило это, что еще одну ночь придется коротать под черным покрывалом Ржавой Степи.