А пока Отер бродил вместе с другими, помогал складывать мертвецов, тушил пожары, помогал, чем мог. Его никто не дергал, не сторонился, не норовил больше связать.

В какой-то момент рядом с ним появился Ыгбей. Кочевник выжил, хоть и был ранен — баюкал в лубке руку, кое-как перемотанную измаранной кровью тряпицей. Встал рядом, помолчал.

— Я копье сломал? — Отер не нашел лучших слов и развел виновато руками.

Ыгбей усмехнулся грустно, продемонстрировав выбитые два зуба, и прошепелявил:

— Я видел. Оно хоросо послузыло.

Они еще немного помолчали, пока вдвоем перекладывали одного из павших степняков на подводы. Ыгбею было трудно управляться одной рукой, но он наотрез отказался обождать в сторонке. После, как сладили и проводили взглядом медленно тащущую свою страшную ношу коняку, кривоногий кочевник тронул парня за плечо. Отер повернулся и с удивлением уставился на протянутый ему нож. Тот самый, его нож.

Рукоятью вперед.

— Степь зивет по закону, — серьезно начал Ыгбей, и его присвистывание не казалось забавным. — Я зыву по закону. Я спас тебя от смерти, от зары и зазды. Раз! Я взял тебя в плен. Два. Две зызни ты мне долзен был. Сегодня ты помог вызыть многим моим родичам, многим Хатлы. Это не раз и не два. Я сказал сегодня — единство, вот сто сила. Любой Хатлы — это я. Я умею ценить помось! Ты больсе не моя весь, урус.

Отер молча принял ножик и подвесил его на веревку. Точнее на то изляпанное и ободранное рванье, что от нее осталось.

Вокруг неспешно и тихо ходили кочевники, собирая соплеменников. Среди павших юноша вдруг приметил знакомую богатую оторочку халата. Тело Эгурбея. Когда, в какой момент погиб один из лучших воинов племени, Отер не видел. Он вопросительно поглядел на Ыгбея, также не сводившего глаз с тела недавнего недруга.

— Сегодня будет больсой вой. Много хтхэ! — вместо ответа, помолчав, сказал негромко Ыгбей. — Нам нузно будет осень много палок. Будем вязать мертвых до ночи. Тязелый день для Хатлы. Тязелый. А мог быть последний…

Отер только кивнул, глядя куда-то вдаль, на постепенно рассеивающийся дым от потушенных шатров. Солнце, яркое и теплое, дела которому не было до кровавых битв и смертей, уже пробивалось сквозь густые клубы.

Тяжелый день…

Лист Ведающих: Псоглавцы

Облик

Одеждой и повадками своими Псоглавцы очень похожи на степняков-кочевников. Носят они длинные кафтаны, чешуйчатые доспехи, оторачивают шапки да сапоги мехом. Пользуют тугие кривые луки. Сабли их самой искусной ковки славятся своей прочностью и востротой. Всем схожи они с кочевниками, но вместо головы человечьей от плеч и шеи располагается песья голова с пастью зубастой, глазами хищными.

Обиталище

Никому не ведомо, есть ли у Псоглавцев стан или какой оплот. Бродят их разъезды по Рыжей Степи, наводят страх на людей. Ничего не известно о быте этого древнего племени.

Норов

Беспощадны и жестоки представители псов. Лютой ненавистью пропитаны они ко всем людскому. Норовят истребить они все человеческое, не жалеют никого. В отличие от людей степняков не берут они никого в полон, всех убивают.

Вняти

Не пытайтесь договориться с Псоглавцами, не взывайте к их милосердию, ибо нет в них его. Горе тому, кто не пал в сече с псоголовыми степняками, лютой будет его смерть. Долго и изощренно потешаются дикари над своими жертвами. И врагу того не пожелаешь!

Борение

Силой не обделены Псоглавцы, искусные они воины, каждый стоит нескольких опытных ратников. Скорость и маневренность делают их неуловимыми в степях. Звериный нюх и чутье помогают им как находить жертву, так и вовремя уходить от опасности. Тяжело забороть в честном бою степняков, да только помогает часто смекалка людская — где не сдюжит сила, там поможет хитрость.

3. Сказ про слезы радости, внезапные встречи и мороки в степи

Они долго молчали.

Минула седьмица нападения псоглавцев на караван-постой Хатлы. Канули три жутких ночи, полных стенаний живых и бесконечного воя вернувшихся хтхэ, что страшным забором высились теперь почти над всем кочевьем. Навсегда остались на сердце шрамы, а перед глазами ужас от вида множества шестов, устремленных в ночное небо…

Отера больше никто не держал. Да, его не гнали, но теперь волен он был идти своей дорогой или же остаться.

Он выбрал первое.

Его не провожали — не такая важная была птица для племени, да и общее горе занимало умы кочевников гораздо больше, чем какой-то бывший раб, чьего имени никто даже и не удосужился узнать. Урус и урус. Разве что Ыгбей вызвался немного проводить вчерашнего невольника, дабы дорогу показать. А может, просто хотел хотя бы ненадолго покинуть стан безграничного горя. Само собой, лошадь степняк дал лишь до расставания, чтобы быстрее добраться. Дарить коня даже и не думал — расквитались и ладно.

Прощались скупо, холодно. Степняк хмуро глядел вдаль. Он все еще баюкал тяжело срастающуюся руку, а потому лишь мотнул головой:

— Два дня пути, урус, и ты выйдес к васым становисям. Не собьесся, тут степь прямая, загодя увидис. — Он перевел взгляд на спешившегося уже (и очень радовавшегося этому) Отера и усмехнулся натужно. — Ты все равно был плохой раб, урус!

«Хоть перестал добавлять свое извечное „ллэ“,» — только подумал молодец. Значения этого слова он так и не понял, но подозревал, что было оно чем-то бранным.

Парень слегка обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. За грубыми словами кочевника все же читалась легкая печаль. То ли проникся он неким уважением к неуклюжему чужаку за тот недолгий срок, то ли просто жалел, что потерял раба. Пусть и плохого.

Отер чуть постоял еще, словно решаясь, и припустил прочь.

Лишь отойдя на добрых полверсты, он все же обернулся, хоть и дурная то примета. Вдали все также виднелся силуэт голого по пояс всадника, почти наполовину скрытого высокой степной травой. Рядом с ним покойно паслась неоседланная лошадка, что привезла Отера.

Парень не выдержал, махнул рукой, и почти сразу фигура кочевника дернулась, закружилась и потрусила прочь. Исчезла.

Молодец хмыкнул, почесал в затылке и пошел дальше своей дорогой. К родным рубежам.

В бурдюке булькали запасы воды, бил по бедру привязанный на веревку ножик, а солнце пока не так уж и палило. И от этого юношу вдруг переполнило какое-то дикое детское ощущение счастья.

Воля?

Воля!

И вновь бескрайняя степь кругом, и снова ноги неспешно переступают средь разнотравья.

До самого вечера юноша не сбавлял хода, стараясь держаться указанного направления, и все всматривался вдаль. Может появятся тупые конусы дозорных башен аль потянется в сизое небо дымок труб деревень? Но сумерки наваливались все сильней, а край так и оставался пустым. Лишь колыхался волнами трав под ветрами.

На ночь молодец пристроился в небольшой рытвине. Выкопал ножичком ямку и запалил крохотный костерок. Хоть привычных дома хвороста и деревяшек было тут не сыскать, однако ж за время своего пленения подглядел он у молчаливого Укха кое-какие хитрости степняков. Так, например, вызнал, что добро и долго может чадить корешок местной травы, похожий на гнутую подкову. А вот наваливать поверх огня сушняк из пушистого сухоцвета не стоит — только надымишь на всю округу. Да и обмолвился как-то Ыгбей, что от того чада плохие видения приходят. Совсем злые. Такие, что можно не проснуться.

Большого огня парню было не надо — степные ночи хоть и холодные, да только веселый кочевник все ж не поскупился, выдал теплый плотный кафтан да шапку на меху. Удобно! Днем солнце не палит, после заката мороз не бьет. Так что угольки чадили больше на случай, коль шакалы наберутся смелости выведать, кто это там в темноте остался. Да и все одно веселее с живым пламенем. Не так тьма бескрайняя давит.