В какой-то момент Отер с ужасом приметил, что из-за поворота, наспех перекрытого обозами, выскакивает еще дюжина нападавших, отчего бой занялся с новой силой. В голове парня же билась только одна мысль — раздобыть какое оружие6 и потому, сидя под телегой, он уже примерялся, как бы половчее схватить какую-нибудь саблю у ближайшего павшего, когда вдруг прямо перед ним дробно ударили копыта.

От неожиданности Отер шарахнулся и постарался нырнуть под конский круп — в то, что он голыми руками сможет отбиться от умелого воина-всадника он не верил ни мгновения. В рывке он мельком бросил взгляд наверх, в надежде угадать замах и не попасть под саблю и успел еще удивиться — уж больно знакомыми были бурая недовольная морда коняки, украшенное цветастым бисером седло и голый потный торс. Над которым возвышалось оскаленное не хуже, чем у коня, лицо Ыгбея. Он бросил на парня бешеный взгляд, что-то гортанно рявкнул, силясь перекричать шум боя, свободной рукой выхватил из седельной петли копье и кинул Отеру. И почти тут же рванул прочь, припав к конской гриве и оттянув назад руку для удара. В ней, довольно гудя, была зажата именная сабля рода Ыгбеев.

Поймал ли брошенное копье раб, кривоногому кочевнику было уже недосуг. Он на всем скаку влился в съезжающийся клин степняков, и вся эта лавина тут же врезалась в новоприбывших псоглавцев.

Отера не надо было уговаривать. Ловко поймав древко, он перехватил небольшое копьецо и помчал в обход. Юноша старался держаться телег, прекрасно понимая, что на открытом пространстве на полном ходу всадник развалит пешего, даже не притормозив. И потому парень решил, что разумнее всего будет бить из укрытия. Желательно забравшись на какой помост, благо телег было кругом немало. Мимоходом Отер против воли мысленно поблагодарил прозорливого Ыгбея — кочевник прекрасно понимал, что безконному копье гораздо сподручнее, нежели сабля или, упаси чуры, нож. Тогда уж легче было самому себе в грудь его воткнуть. Поговаривали, таким часто промышляли окраинные торговцы-обозники, что ходят вдоль границ Ржавой Степи. Чтобы псоглавцам на потеху не попасть.

Такие мысли помогали, отвлекали, пока тело послушно перескакивало от телеги к телеге, ныряло под оглоблями, взбиралось на широкие козлы и приседало в страхе от проносящихся стрел. Мимо проносились всадники, кружили, рубились в беспорядке. Копыта топтали павших, и сухая земля степи все больше превращалась в густой багровый кисель. Раненных почти не было — они тут же пропадали в общей каше и были затоптаны.

Мельком со своего помоста Отер увидел, что на постое полыхали и чадили не менее десяти шатров, и отовсюду слышались звуки битвы, однако долго разглядывать побоище не было никакого времени. Разве что юноша приметил, что та лавина, в которой был Ыгбей, успела разбиться о скалу псоглавцев и рассыпалась на небольшие кучки. В одной из них парень приметил и своего хозяина-кочевника. Тот яростно наседал на одного псоглавца, чья лошадка уже пятилась. Сам Ыгбей ловко и умело сек без устали, а компанию ему составляло еще трое степняков, среди которых цепкий взгляд Отера узнал и… Эгурбея. Сейчас оба враждующих до того воина бились как одно целое, разом забыв про былые обиды.

И тогда молодец понял, отчего Ыгбей, который только полчаса назад собирался превратить его в калеку, без боязни кинул парню копье. По той же причине, что сейчас он рубился плечом к плечу с кровником-обидчиком.

Потому что псоглавцы не оставляют живых!

И потому в данный момент важен был каждый клинок, каждые умелые руки. А после уже разберемся… коль целы останемся.

Но уже через миг юноше стало не до того.

Совсем рядом вдруг оказался псоглавец. Он крутился на своей коняке, будто детский волчок, умело направляя ее то в одну, то в другую сторону. Сам же наездник, несмотря на то, что был одет в плотный, длинный почти до пят, халат, ламеллярный доспех, поверх которого еще были повязаны какие-то шкуры и меха, невероятно прытко и легко орудовал саблей. Он отбивал выпады наседавших на него степняков, чтобы почти мгновенно атаковать. Его узкое странное оружие коротко свистело, точно находя прорехи, и очередной кочевник тихо сползал со своей коняшки, навечно пропадая внизу. Было такое ощущение, что он непробиваем, так споро он бился. Там же, где не поспевала сталь — спасали как раз броня и шкуры. Сабли и копья кочевников лишь обиженно скользили и звякали в преградах, не причиняя особого вреда псоглавцу.

В какое-то мгновение кружащий нелюдь очутился совсем близко, так, что, казалось, Отер мог расслышать его хриплое и на удивление ровное дыхание. И парень не стал медлить. Юноша был на своем постаменте чуть выше всадника, а потому копье с легкостью нашло брешь и нырнуло прямо под отворот плотного халата. Злодей дернулся, успел обернуться, и на какой-то миг в уставившихся на него глазах Отер вперемешку с яростью прочитал удивление. Но тут же сразу несколько ярких дуг заметались над отвлекшимся псоглавцем и почти сразу все было кончено. Изрубленная туша осела и сползла вбок. Однако низкорослая коняшка тут же понеслась прочь, расталкивая все вокруг, утаскивая тело хозяина. Отер увидел, что всадник оказался крепко привязан к седлу, но дальше уже некогда было удивляться. Сеча завертелась с новой силой.

Наверное, спроси кто у молодца, что же было там, посреди битвы на постое, он не смог бы поведать ничего путного. Разве что, где приврал бы. Не от лихости, а чтобы просто не мямлить несуразицу. Помнилось, что он много колол, то и дело тыча копьем то в одну, то в другую лохматую морду. Часто промахивался, юрких псоглавцев можно было застать только врасплох, но порой и удавалось ранить того или иного нелюдя. Помнил, что ужасно ныло тело и немели руки. Как тек по лбу и спине пот, и нечем было дышать от наваливающегося зноя и чада пылающих кибиток, но не было возможности смахнуть его, и потому крупные капли висели на бровях, на носу, противно щекотали. Помнил, как чудом уворачивался от жадно свистящих сабель, как перепрыгивал с телеги на телегу, а когда сломалось копье, то…

Но отчего-то никогда и никому Отер не рассказывал про ту страшную битву. Потому что, наверное, только тогда чувствовал он себя не ратником, не воином, где в честной сече ты или выходишь победителем, или ложишься павшим, достойным славы. Нет. В этот раз он и все племя Хатлы были никем иным, как жалкими жертвами, которые отчаянно не хотели умирать. Потому что другого выбора просто не было. Это не было битвой — это был бунт баранов, отчего-то решивших, что не время для шурпы.

Все кончилось как-то внезапно. Только мгновение назад вокруг творилось безумие боя, а от звона и криков закладывало уши, и вдруг все смолкло. От давящей тишины Отеру стало не по себе, и лишь чуть погодя пришло осознание — отбились! Юноша рассеянно озирался и, натыкаясь на взгляды других кочевников, читал в них то же самое смятение.

Ликование пришло много позже.

Лишь когда стали растаскивать и тушить телеги да собирать тела павших, выяснилось, что почти всех убитых псоглавцев утащили их лошади. Выученные животины будто чувствовали гибель хозяина и уносились прочь, в степь. Видать, не любили отдавать своих на потеху врагу слуги Серой Матери, потому и привязывали себя к седлам. Выискалось лишь несколько тел нападавших, кого изрубили вместе с конями. Да еще с десяток отсеченных рук и пара голов. Невелика добыча от четырех дюжин врагов, но того и не надо было. Часть из них ушли и живыми, когда поняли, что не вышло нахрапом вырезать караван. Кроваво ушли, с боем, но вырвались, исчезли в ржавых травах, будто и не было. Оружие налетчиков снесли в главный шатер, где разложили на коврах, да так и оставили. Совсем не понял такой неожиданной почести тогда Отер, чтобы как с родовыми клинками обращаться с железом ворога, лишь много лет спустя растолковали знающие люди секреты сабель псоглавских, но про то…

Спасшихся женщин и детей увели в степи, к выпасам под надежной охраной. Негоже им смотреть на такое, уж позже оплачут.