— Коммунисты, евреи, — пожал я плечами. — Цыгане еще…

Маус разочаровано, как мне показалось, вздохнул.

— Ну хорошо… Этот Лингард… впрочем, о нем мы поговорим позже. Я хотел спросить тебя о другом, Пауль. Не тяготит ли тебя твой дар?

Да, этот Маус умеет удивлять вопросами. Обычно тут все заморачиваются, как бы этот дар развить, а он «не тяготит ли?»

— Я к чему спрашиваю, — продолжил доктор. — В свете недавних событий в Берлине… Как бы это проще сказать… В общем, получается, что одаренные дети не всегда могут правильно употребить свой дар. Не хватает понимания событий, жизненного опыта. Специалисты Аненербе много работали над этим… Да что я вокруг да около. Пауль, ты не хотел бы передать, уступить свой дар?

— Кому? Вам?

— Не столь важно. Да хоть бы и мне. Или другому взрослому человеку, который сможет употребить его для пользы рейха, во имя великой Германии.

Доктор замолчал, а я сидел офигевший совершенно.

— А что, так можно? — только и смог выдавить я.

— Проводилось несколько опытов, причем, весьма успешно. Конечно, эта уступка дара будет компенсирована материально. И очень щедро, уж можешь мне поверить.

Я хмыкнул и почему-то представил Пушкина. Что приходит к нему юному и курчавому такой вот искуситель и предлагает, мол, а продайка-мне ты мне свой талант за сто тыщ рублей. Кажется, именно эту сумму Пушкин задолжал на момент своей трагической смерти. И что бы Пушкин ему ответил? «Да забирай»! И кто бы после этого написал: «Я помню чудное мгновенье»? Ерунда какая-то.

— Так что скажешь? — прервал мои размышления Маус.

— Знаете, доктор, если кто-то кроме меня возьмется прокладывать дорогу Генриху во тьме, я с удовольствием этот дар ему уступлю, — сказал я.

— Это именно то, что я хотел услышать, — почему-то обрадовался доктор Маус и отпустил меня на ужин.

Вечером мы обсудили этот вопрос с Лотаром в умывалке.

— Что, тоже склонял продать свой дар? — спросил Лотар, заставляя зубную щетку выскочить из стакана и окунуться щетиной в порошок. — Богатства небось сулил?

Я понял, о ком он, кивнул и спросил:

— А что там в Берлине произошло? О какой трагедии Маус упомянул?

— Точно не знаю, но Феликс намекнул, что, действительно что-то случилось. Что есть еще младшая группа Юнгенкрафт, типа как мы, но в основном — лет по десять. Где-то в альпийском замке их держат, но повезли в Берлин показать то ли фюреру, то ли Гиммлеру. И вот накануне приема один пацан, которого то ли обидели, то ли просто все достало, взял, да и всех замочил разом. Только я не понял, это он про охрану или про учителей и докторов. Замочил и сбежал. Теперь вот ищут.

— Ни фига себе. Я думал у нас Михаэль один такой.

— Выходит, не один.

— И откуда Феликс это знает?

— Так он сначала тоже в той школе был. Папаша устроил. Вот с одним пацаном там подружился. И теперь у них что-то типа телепатической связи. Запросто могут общаться на расстоянии без всякой рации. Эти доктора Карл и Безе как раз с той школы были, видимо, поэтому Феликса так на истерику пробило. Знать, лютовали доктора над малолетками.

— Скорее всего. Только я не понял, как это, уступить свой дар?

— А мне доктор Маус все очень конкретно объяснил. Действительно, что-то такое они могут. Передавать дар от одного другому, но… Есть большое но! Источник сам должен очень этого захотеть. Очень-очень! Ну прям чтобы мечтал от своего дара избавиться. Ну типа как ссыкун от энуреза. Тогда может получиться. Понимаешь?

Лотар отодвинул рукой щетку, которой не терпелось влезть ему в рот, и посмотрел на меня внимательно.

Я его понял.

— Генрих?

— Точно! Видел, с какой радостной рожей он от него вышел.

— Знаешь, а может, для Генриха это было бы и лучше, — сказал я, подумав. — А то ведь совсем чокнется парень.

А ночью Севилью бомбили. Долго. Я сначала подумал, что гроза. Но нет, сначала залаяли собаки, потом завыла сирена, потом начало взрываться. Какой-то очень странный налет. Во-первых, ночью, чего раньше не случалось, во-вторых, очень выборочно. В разных частях города и в пригородах.

Мы повскакивали с коек и собрались у окон, дружными «ух ты!» реагируя на каждую огненную вспышку. И хотя от нас все это врывалось не близко, все равно было жутковато. А вдруг и в нас попадет?

Утром выяснились подробности налета. Ну, гвардейские казармы, арсенал и аэродромы — это понятно. Однако также была разбомблена бойня, рыбные склады в порту и почему-то завод мороженого. Я понял, что к моему сообщению товарищ Хосе отнесся очень серьезно.

Утром, во время велопрогулки я отстал от группы, крикнув, что спустило колесо. Ничего, конечно, у меня не спускало, я свернул с дорожки, подвел велосипед к небольшому прудику, снял ручку с руля. Есть послание!

«Спасибо за сообщение и фото. Все очень важно! Надо встретиться. Завтра во вт. с двух там же. Будьте осторожны. Хосе».

Зажигалка из рога носорога была у меня в кармане и я, как заправский разведчик, немедленно послание уничтожил. Завтра, это надо понимать уже сегодня? А таинственное вт. — это вторник. Там же — лавка антиквара. Все понятно, но как покинуть усадьбу? Это Штирлицу было легко, с его-то корками. А надо за бугор, навешал лапши на уши Шеленбергу и получил пропуск в Швейцарию. Мне в Швейцарию пока не надо, тут бы за ворота выбраться. Благо, что точного времени не указано. С двух — понятие растяжимое. Но надо бы придумать какую-нибудь причину посетить порт. Нужен пропуск от препода. Но Баумайстер еще не вернулся, к Веберу обращаться то и дело — слишком заметно, к Маусу что ли подкатить?

Вопрос решился сам собой без всякого Мауса. Фрау Штрикер явилась утром на занятия… Видели бы вы, в каком виде! На ней было алое платье явно испанского фасона. Все такое в кружевах и еще в чем-то колоритном. Ну, прям, Кармен! Как я уже говорил, наша фрау здесь вся запуталась в личной жизни, но сегодня, кажется, у нее все счастливо срослось. К учебному процессу она отнеслась невнимательно, велела Юргену написать на доске вопросы совершенно идиотского теста, а сама смотрела в окно каким-то странным взглядом и постоянно улыбаясь.

Во время перемены я подошел к ней и с ходу сразил совершенно льстивым комплиментом по поводу ее внешности, неземной красоты и безупречного вкуса по части платья. Поклялся, что красы такой в жизни не видел! Грубая лесть прокатила, Штрикер смотрела на меня вполне благосклонно. И намекнула, что готовит этот наряд для вечера. Ее пригласили на бал. Местное военное начальство решило побаловать местную элиту балом по случаю очередной победы на фронте.

— Одного не хватает в вашем чудесном наряде, — продолжил я гнуть свою линию.

— И чего же? — спросила фрау, сразу нахмурившись.

— Веера и черепаховой заколки в ваших чудесных волосах. Я видел пару таких в лавке в порту. С заколкой вы будете неотразимы. А с веером ходят все местные дамы из высшего света.

— О да! Веер! Как я могла забыть⁈ — всплеснула руками чаровница. — Но заколка… А они продаются в магазинах?

В общем, я быстро убедил даму, что подобные уникальные заколки продаются только в порту, и что я могу их привезти. А заодно и замечательный веер. Правда, стоит все это не дешево. В итоге у меня появился пропуск, подписанный лично фрау Шрикер как раз на «после обеда» и пятьдесят дойчмарок. Ради красоты фрау решила не скупиться.

Лавка антиквара оказалась с сюрпризом. В ней была не только потайная комната, но и «черный ход». Точнее — выход. Лавочник, едва меня увидел, подошел к дальней стене, ухватился за трезубец на скульптуре Посейдона, один из стеллажей со скрипом отодвинулся в сторону. Точно — проход, который вывел на узкую улочку. Там меня ждал чумазый пацанчик лет десяти, босой, но в соломенной шляпе.

— Мучачо, пошли, — махнул он сразу рукой и повел меня по узким улочкам.