В субботу с утра все было вроде обычно, сбегали на зарядку, позавтракали. Договорились с Лотаром и Феликсом скатать на великах в город. Но Аксельбаум вдруг велел нам не расходиться. Я посмотрел в окно и увидел автобус. И сразу понял, что нас повезут на аэродром. К полудню. На пресс-конференцию.

Я осторожно поинтересовался у доктора Вебера, чье это распоряжение. У доктора на субботу были другие планы, и он раздраженно сказал, что это приказ оберста Лингарда, и он не обсуждается. Мы надели парадные синие рубашки и галифе с ботинками. Пилотки с кисточками. Фрау Штрикер осмотрела наш внешний вид и похвалила. Сказала, что испанский загар нам к лицу и даже погладила Юргена ладошкой по щеке.

Сели в автобус, поехали. Ехали знакомой дорогой, мимо речного порта, десять километров на юг.

Теперь у аэродрома была охрана о-го-го! У опущенного шлагбаума был чуть ли не взвод солдат с автоматами и броневик. В салон автобуса поднялся молодой офицер и начал проверять у доктора Вебера и у водителя документы. Говорил он по-немецки, хмурился, видимо, присутствие детей на охраняемом объекте ему совершенно не нравилось. И только когда доктор предъявил ему пропуск, подписанный лично Лингардом, отстал и велел пропустить.

У бетонки охраны тоже хватало. И хотя одеты были солдаты в испанскую форму, автоматы у них были немецкие и переговаривались они тоже по-немецки. Я прикинул, что если подпольщики решили обивать летчика прямо на аэродроме, им придется отнюдь не легко.

У диспетчерской прямо на улице стоял накрытый красным полотном стол и несколько рядов лавок. Видимо, специально для пресс-конференции. И когда мы приехали, вокруг стола уже роилось несколько господ и дам, одетых явно не по погоде. Европейские журналисты. Ну понятно, в Европе уже осень, а здесь за двадцать плюс и небо чистое. Ни облачка. Ребята смотрели на журналистов с интересом, но к разочарованию Клауса, негров среди них не было. Зато была пара узкоглазых японцев.

Когда мы выгрузились из салона, было еще рано, часов десять. Мы с Лотаром решили, что раз журналистов уже привезли, значит «Ласточка» и «Альбатрос» уже прилетели и стоят на своих площадках в конце взлетной полосы. И уже собрались пойти навестить капитана Эрика, но доктор Вебер на нас прикрикнул, чтобы мы не отлучались. По виду его было видно, что он сильно волнуется. Да и пройти вряд ли получилось бы, охрана стояла и вдоль бетонки. И у диспетчерской были военные везде куда ни глянь. Тут и там, печочного цвета френчи, черные мундиры и голубые рубашки. В глазах рябило.

Я чувствовал себя спокойно и все-таки непроизвольно озирался, прикидывая, где может укрываться засада. Но перелесок и апельсиновая роща были далековато, а здесь спрятаться было совсем негде, разве что за холмами, на вершинах которых стояли зенитки, прикрытые маскировочным сетями.

Если начнется, если будут стрелять, надо бы позаботиться о Генрихе, подумал я. Мысль, что я сам могу в случае нападения пострадать, почему-то меня не посетила. И еще я заметил, что у коновязи рядом с диспетчерской стояли в рядок несколько велосипедов. Ну да, «Виктории». Видимо, пилот Эрик внял моим советам и действительно закупил велики для своей дружной команды.

Ну вот, легок на помине. В воздухе раздался гул моторов. Через несколько минут «Ласточка» зашла на посадку, сдув с голов некоторых журналистов шляпы, и аккуратно покатилась по летному полю. Это значит пилот Эрик привез новую партию журналистов из Рима.

Через полчаса разномастная, галдящая толпа уже подходила к диспетчерской, где уже устанавливали микрофоны и кинокамеры. Видимо, назначенное мероприятие вызывало большой международный интерес.

Генрих вдруг слабо вскрикнул и стал оседать на землю. Доктор Вебер едва успел его подхватить и усадил спиной к колесу автобуса. Расстегнул ему ворот, начал махать над ним своей папкой.

Потом посмотрел в небо на припекающее солнце, достал часы, посмотрел на циферблат.

— Половина двенадцатого, — сказал он. — Мы здесь точно зажаримся. Давайте-ка, ребята, тащите его в тенек.

И доктор указал в сторону чахлых березок за диспетчерской. Мы подхватили Генриха и быстро переместились в указанном направлении. И уже оттуда мы увидели, как через шлагбаум проехало несколько легковых автомобилей, в том числе и «Хорьх» Лингарда. А за ними приехал автобус с белой будкой, на которой было написано большими буквами «Helado».

— Черт! Хеладо — это мороженое по-испански, — обрадовался Клаус. — Хорошо хоть догадались, что в такую жару мороженое — самое то! Интересно, так будут раздавать, или за деньги?

Я же внимательно смотрел за машиной Лингарда. Она остановилась почти у самого стола, Лингард первым вышел из салона. Он был в парадном мундире, с двумя железными крестами. В черных очках. Из приехавшей следом черной машины два офицера в синих рубашках вывели Валерия Лапшина. На нем были синие офицерские галифе, яловые сапоги, свежая гимнастерка с красными лейтенантскими петлицами и пилотка со звездой.

Почему красные петлицы? Он же летчик, подумал я.

А журналисты уже рванулись вперед, щелкая летчика своими фотоаппаратами. Я напрягся, оглядываясь по сторонам и думая, что вот сейчас начнется. Но ничего не началось. Летчик посмотрел в небо потом спокойно прошел к столу, сел на указанное ему место. Рядом с ним сел один синерубашечник, второй остановился у него за спиной.

Лингард центровое место занимать не спешил, он что-то втолковывал раненому Швабе, то и дело указывая на фургон с мороженым.

Доктор Вебер снова посмотрел на часы, кивнул, и сказал, что нам, кажется, пора присоединиться к зрителям, но…

В воздухе снова загудело, но теперь не с юга, а со стороны перелеска. И я увидел их… Четыре точки быстро приближались, обретая вид самолетов — парапланов. Кукурузники — вспомнил я название, знакомое с детства. Они летели низко, даже — очень низко, едва не касаясь колесами верхушек деревьев. Все на летном поле повернулись в их сторону, не проявляя никакого беспокойства, и лишь несколько человек, большей частью пилотов, сообразили, в чем дело.

— Та-та-та, — почти одновременно застрекотали три пулемета. А четвертый, летевший чуть впереди остальных кукурузник пролетел прямо над лавками для журналистов, и от его нижних крыльев отделилось несколько круглых предметов. Они почему-то дымились. Бомбы, понял я и быстро оглянулся, ища глазами Генриха. Но тот… Тот лежал на траве «ногами к предполагаемому взрыву», прикрыв руками затылок.

Бомбы взорвались почти одновременно. Я ожидал снопов огня, криков раненых, прочего, чем сопровождаются бомбардировки. Но ничего этого не было, и крики были скорее не от ранений, а от испуга. А вот дыма было много, очень много. Дыма и паники. Запоздало заревела сирена. «Алярм! Алярм!» — слышалось тут и там сквозь кашель. Видимо, это были и не бомбы вовсе, а дымовые шашки. Но я успел заметить, как синерубашечники выдергивают нашего летчика из-за стола, подхватывают его под руки и волокут к вырытой в земле щели.

А вот и взрываться начало. Рвануло на вершинах холмов, где стояли так и не успевшие сделать ни одного выстрела зенитки. Я так и не понял, бомбы в них так точно попали, или еще по какой причине. И еще один транспортник у бетонки взорвался, и два истребителя загорелись. Метко бьют с пулеметов сталинские соколы на бреющем полете, — вспомнил я фразу из какого-то старинного фильма про войну.

Доктор Вебер вскочил на ноги и расставил руки в стороны. Так и стоял, словно хотел закрыть нас от самолетов своим телом. Лотар все быстро сообразил, прыгнул ему на спину и повалил в траву. А я смотрел в сторону щели, где спрятали нашего летчика синерубашечники. Но вот один из них вдруг выбрался наружу и… подбежал к стойке с велосипедами. Я сначала ничего не понял. Ему пленного приказали охранять, а он что, со страху покататься на велике решил?

Он вскочил в седло, налег на педали, быстро разогнался и нарезал от дымовища вдоль бетонки в сторону конца летного поля. Впрочем, он был не одинок, все разбегались во все стороны. Так что на велосипедиста в синей рубашке с офицерскими погонами не обращали внимания. И только я заметил, что на нем хорошие синие галифе из чистой шерсти и отличные яловые сапоги…