Лингард глянул на Швабе так, что тот словно стал меньше ростом. Видимо, сообразил, что сболтнул лишнего. А оберст снова повернулся к нам и сказал:

— Пауль, Феликс, я очень ценю ваши способности. Вы должны мне сегодня помочь. Русский согласился с нами сотрудничать. Он знает, что у себя на родине он уже предатель. Его не простят. Даже если обменяют на немецкого летчика, его обязательно расстреляют. Это в лучшем случае. Сталин не прощает изменников. Сейчас у русского есть утвержденный список с ответами на вопросы журналистов. В них нет ничего для него позорного. Он их прочитал и согласился их озвучить. Теперь я хочу знать, намерен ли он озвучить их, или задумал какой-то фокус? В принципе, от этого мало что изменится, но хотелось бы быть готовым. Ну что, попробуем посмотреть, что он задумал?

Я кивнул, Феликс тоже.

— Второе, — продолжил Лингард. — Мы уже говорили, что у него есть дар, подобный нашему. Я хотел бы разобраться в его сущности и происхождении. Пауль, может, попробуешь «поиграть» с ним? Как ты это делал с доктором Вебером. Ты меня понимаешь?

— Мысленно показать ему картинки из прошлого и предложить взамен показать свои?

— Вот именно. Только я хочу, чтобы вы с Феликсом это сделали вместе. Так же легче, верно?

Я кивнул. Вместе так вместе… Кажется, Лигард мне по-прежнему не очень доверяет.

— Что это вас так много? — рассмеялся летчик, когда мы все вошли в допросный кабинет.

Я обратил внимание, что обе руки у него теперь свободны, а на ногах — яловые офицерские сапоги.

— Так и вы — личность значительная. Скоро вас увидит весь мир! — пообещал Лингард. — Я бы хотел лично убедиться, Валерий, что наши договоренности остаются в силе, и вы не затеяли устроить какую-нибудь глупость.

— А смысл? Вы правы, офицер, в нашей стране не любят перебежчиков и попавших в плен. Невзирая на причины…

Они продолжили общаться, летчик говорил на вполне приличном немецком, а я прикидывал, как предать ему, что сообщение на стене о дате, времени и месте я передал.

Устраивать «зависание» в кабинете с Лингардом я не рискнул. Да и необходимости особой не было. Мне достаточно было встретиться с летчиком глазами и легонько кивнуть. Он все понял.

— Теперь поговорим о вашем будущем, Валерий, — предложил Лингард. — Какую страну вы выбрали для проживания после того, как условия нашей сделки будут выполнены?

— Италию, — сказал летчик.

— А почему не Германию? В Германии ценят хороших пилотов. Вы могли бы преподавать летное дело.

Вот это Лингард сказал зря. Тут и без всякого дара было понятно, что не видать русскому летчику никакой Италии, как своих ушей. Но Лапшин, видимо, просто решил подыграть:

— В Италии тоже можно преподавать. Я слышал, там ценят летчиков. И русских не называют свиньями. К тому же там тепло, персики и Колизей. С детства мечтал посмотреть.

Лингард рассмеялся.

— Да, но… В Италии вряд ли оценят ваш особый дар, вы меня понимаете, Валерий? Хотя дуче тоже быстро учится. Смотрите, вы уже знакомы с этими ребятами. Они тоже уникальны, как и вы. А это простые немецкие школьники. Они учатся в элитной школе на полном государственном обеспечении. У них есть собственные велосипеды! У нас умеют ценить дар.

— Допустим, и что я должен сделать?

— Попробуйте пообщаться с ними без слов. Телепатически. Хорошо?

— Ну давайте, попробуем, — пожал плечами летчик. — Правда, не знаю, что это даст, ну хоть какое-то развлечение. А то в тюрьме, признаюсь, скучновато…

Мы договорились с Феликсом показать летчику что-нибудь из событий вчерашнего дня. Причем, это Феликс предложил. Прям очень удачно! Я и вспомнил. Очень подробно, и про лихие велогонки летчиков по бетонке, и про «Ласточку» в конце аэродрома, и про ручку от двери под задним колесом. Еще я вспомнил зенитку на холме и вырытую в земле около диспетчерской щель от авианалетов.

И еще я очень подробно представил нашу школу и дорогу к ней, как мы ехали на велосипедах, где поворачивали, как нам весело было.

Не уверен, все ли летчик разглядел, но взамен он показал нам тесную камеру в подвале с зарешетчатым окнонцем и вертухая, который ставит на стол миску с малоаппетитным на вид варевом. Шутник…

— Ну что? — спросил Лингард, когда мы вышли на улицу.

— Он не верит, что его отпустят жить в Италии, — сказал Феликс.

— Это понятно, — кивнул Лингард. — Я про другое. Он не собирается бежать по дороге на аэродром? Засады не будет? Что он собирается сказать журналистам? Он скажет все, как договорились?

— Так далеко в свои мысли он меня не пустил, — ответил Феликс. — Он все время показывал свою камеру в подвале.

Лингард повернулся ко мне.

— Ну а ты?

— Мне тоже он показал свою камеру, но это скорее намек, что после заключенной договоренности с ним могли бы обходиться лучше. Условия содержания, еда… Ему дают очень плохую еду.

— Черт с ней, с едой! Что он будет говорить?

— Он признается, что русский летчик — это точно! Бежать по дороге не собирается. Он будет говорить.

— По списку?

— По списку, — кивнул я.

— Хорошо, — облегчено сказал Лингард, видимо мой ответ его удовлетворил в полной мере. — Швабе отвезет вас домой.

В школу я приехал с чувством выполненного долга. Вроде сделал все! Послание подпольщикам отправил, схему аэродрома летчику мысленно оказал, а уж дальше… Конечно, если подполье нападет на конвой с летчиком по дороге на аэродром, мне от Лингарда прилетит. Я же сказал, что летчик не собирается бежать. Так это не он, а они. Если его освободят извне, я-то причем? Лингард не предлагал мне предсказать будущее, а просто подсмотреть мысли. Я подсмотрел, как мог… Да хрен с ним, с Лингардом, главное, чтобы все получилось. И чтобы у них хватил времени. Хватит ли? Завтра — пятница. Суббота — послезавтра.

В школе было неспокойно. Оказалось, приехал барон фон Эгерд, имел с доктором Баумайстером серьезный разговор, тот от него рассвирепел и начал собирать вещи. Кричал об увольнении. Но не уволился, а заперся в своей комнате и слушал патефон.

— Они хотят, чтобы он применил древнюю магию, — рассказал после обеда Клаус. — Это очень древнее колдовство. Называется вуду. Это из Африки. Колдуны вуду имели много рабов, которых выкопали из могил и оживили. И они не воняли и не разлагались. Как живые, только без мозгов. Они много работали на колдунов. Доктор знает тайну, как это сделать. Чтобы тела не разлагались. Но он не скажет. Одно дело — дохлый негр. Когда имеешь дело с проклятыми духами — это другое.

А вечером у ворот школы и вовсе случилась драка с поножовщиной. Точнее — посаблевщиной. За фрау Штрикер приехал очередной смуглый кавалер в мундире полковника испанской армии в большой открытой машине. И именно в тот самый момент, когда она разодетая и накрашенная выходила для вечернего суаре под ручку со Швабе. (Хотя Клаус как-то подслушал, как фрау Штрикер проговорилась, что шарфюрер — для ее статуса — не серьезно). Возник конфликт с мордобоем. Швабе оказался не из робкого десятка, к тому же, занимался боксом. Досталась и полковнику, и его охране. Оскорбленный физически полковник схватился за… саблю. В итоге Швабе получил боевое ранение и ходил с левой рукой на перевязи. Кстати, фрау Штрикер наблюдала за мужчинами в военной форме, хватающими друг друга за грудки, стоя в сторонке с очень заинтересованным видом.

В пятницу я почему-то сильно нервничал. Накануне мне приснилось, что я чего-то не то в послании на стене написал. Перепутал даты. Назначил все на день раньше. Проснулся в холодном поту. Хотел даже поехать к стене, исправить. Вовремя опомнился. Потом вспомнил, как проговорился Швабе: «Теперь, когда есть новый взвод». Они что, подогнали духу Пфайферу новые жертвы?

На занятиях мы занялись делом — учили испанский. Доктор Вебер пообещал, что в выходные выведет нас в кино. Вечером слушали радио и играли в бильярд. Михаэль меня опять разделал.