Лихо! Такого я не ожидал! Глава 13
Новые порядки
Тем временем кукурузники сделали разворот, в последний раз прошлись длинными очередями по выстроенным в рядок самолетам и улетели в ту же сторону, откуда появились. И летели опять так же низко, почти касаясь колесами верхушек деревьев. Им вслед запоздало застрочил счетверенный пулемет. Без особого эффекта.
Доктор Вебер, совершенно бледный, потерявший шляпу, метался меж нами, ощупывал, заглядывал в глаза. И постоянно спрашивал:
— Цел? Ты цел? Где болит?
Нигде ничего не болело. Все были целы и здоровы. Разве что немного испуганы. Я совершенно офигевший осмотрел на место не случившейся пресс-конференции. Ветерок быстро сдувал дым в сторону, картина открывалась неприглядная. Стол был перевернут, лавки тоже валялись в художественном беспорядке. Упавшие люди откашливались и поднимались на ноги, какой-то журналюга стоял на коленях и рыдал над разбитой кинокамерой. Рядом с ним валялся кружевной дамский зонтик — от солнца.
И тут я увидел Лингарда. Тот стоял над противовоздушной щелью около диспетчерской и смотрел вниз. Думаю, его очень удивило, что в окопе вместо пленного русского летчика валяются два вырубленных до бесчувствия фалангиста. Причем один — с голым торсом. И советская гимнастерка, наброшенная ему на голову — слабое тому утешение.
Лингар повернулся, я проследил за его взглядом. Он смотрел на грузовик с мороженым. Взрывом его перевернуло набок. Очень точное попадание — аккурат под колеса. Будка была смята, но из нее выбирались какие-то люди в синих рубашках. С виду — вполне себе целые. Хоть и далековато было, но я разглядел их белесые глаза. Значит, у Лингарда получилось получить новый «бессмертный взвод». Уже на основе местного материала. А как же быть с вопросом превосходства арийской нации?
Лингард повернулся к подбежавшему Швабе. Даже отсюда я расслышал его истошный крик:
— Аэродром оцепить. Прочесать все! Он здесь! Он не должен уйти!
В смысле военных команд немецкий язык очень подходящий. Швабе вытянулся и указал здоровой рукой на фургон с мороженым. Видимо, спросил, что делать с его содержимым?
— Посадить всех в автобус, отвести в город, и загнать в холодильник, тупица! — скомандовал Лингард, указав на наш автобус.
Видно, домой нам придется возвращаться пешком, подумал я.
На аэродроме нам пришлось сидеть довольно долго. Журналистов увезли, а мы сидели в теньке под теми же березками и наблюдали, как на аэродром прибывают очередные грузовики с солдатами для прочесывания местности. Сам аэродром прочесали уже трижды, никого не нашли. Случайно пристрелили одного солдата, который отлучился в апельсиновую рощу по большой нужде. Сидел под деревом, делал свое дело, приказали поднять руки, а он — за штаны. Вот и спутали с беглецом, шмальнули. Списали на боевые потери.
И хотя патрули были разосланы во все стороны, русский летчик как в воду канул…
Очень хорошо, что Лингарду не пришло в голову поговорить сразу после случившегося со мной и Феликсом. Феликс как-то сник и посматривал на меня с подозрением. Что-то такое во время нашего общения с летчиком он заметил. А я… Не знаю, смог бы я скрыть охвативший меня восторг? С мимикой я как-то управлялся, а вот глаза… Все ведь получилось! И так ловко! Да, тут главную роль сыграли советские пилоты и их ювелирная работа. Но ведь и я тоже как-то был причастен…
Автобус за нами пришел только ближе к вечеру. Генрих пришел в себя и лежал на травке, жуя соломинку.
— Слушай, ты это нарочно? — кивнул я в сторону перевернутого стола и разбросанных лавок.
— Да очень не хотелось дым глотать, — ответил Генрих.
Не знаю, что там случилось с мозгами духа Бахра, но ночью мне приснилась родина. Высокий берег Волги, лодчонка с удочками, причаленная к берегу, костерок на песчаной отмели, ушица в котелке. Такая красота!
Утром Лингард в школе не появился, и в штабе его тоже не было. Его срочно вызвали в Берлин. А днем мы узнали… Доктор Вебер ездил в город и привез новость. В общем, с аэродрома, где так и не состоялась пресс-конференция, угнали самолет. Тот самый «альбатрос», на котором в Испанию привезли дохлый взвод. Перед рассветом он как-то завелся, вырулил на разгонку и улетел в неизвестном направлении. Говорят, его видели, пересекающим фронтовую линию. Зенитки республиканцев по нему не стреляли.
Теперь мне оставалось ждать. Свою часть договора я выполнил. Я помог русскому летчику обрести свободу, да еще угнать целый самолет. Не соврал пилот, справился с вражеской техникой. Кто я, он, видимо, понял, дорогу к нашему особняку я ему мысленно показал. Теперь — ждать…
Но шли дни, прошла неделя, а ничего не происходило. В смысле, что не появлялся таинственный связник, не говорил, что продается славянский шкаф, и не назначал мне встречу на пустыре за кладбищем ночью. Да если бы и назначил, вряд ли я смог бы на нее выбраться. В школе все изменилось решительным образом. От былой вольницы за неделю не осталось и следа. Потому что по причине срочного вызова Лингарда в Берлин новым начальником школы стал тот самый барон фон Эгерд. И школа снова стала школой.
Барон фон Эгерд был из Пруссии из семьи потомственных военных. В предках имел рыцарей, но особо этим не хвалился. Его фамилия переводилась как гнев, гневный, но не то что в гневе, в раздражении я его ни разу не видел. Скорее — наоборот. В общении он оказался очень вежлив, благорасположен и даже добр. И если внешне барон был похож на добродушную плешивую крысу, по крайней мере у меня сложилось такое впечатление при первом свидании, но очень быстро я понял, что сути это был… настоящий удав. Он все делал медленно, спокойно, без резких движений. Но четко, поступательно, основательно. Наверняка!
По его же словам превыше всего он ценил порядок и дисциплину, «которые и сделали Германию Германией».
Первым делом он заменил охрану на вилле. Привез с собой четырех солдат из охранной части. Теперь на воротах постоянно дежурил автоматчик в форме вермахта, второй постоянно обходил виллу по периметру, в его обязанность входила проверка целостности каменной ограды. И естественно, все выходы курсантов в город были запрещены, от чего Миэхаэль, уже почти освоивший профессию пекаря сильно загрустил.
И главное, Эгерд все делал спокойно и очень мягко. Он никогда не орал и даже не повышал голос. В разговоре мягко улыбался и говорил так же мягко, доброжелательно. Но даже ненавязчивый его совет на деле оборачивался жестким приказом, требовавшим немедленного исполнения.
Расставив новую охрану, он понаблюдал, как мы гоняем в футбол за спальным корпусом, и даже «болел», радуясь красивому голу Лотара. После игры похвалил нас, осмотрел наши велосипеды, даже прокатился. Потом пригласил к себе в кабинет Аксельбаума с Феликсом. Позже выяснилось, что он долго говорил с ними о значении младшего командира в подразделении. И о важности порядка и дисциплины. После этого разговора Петер снова стал тем занудой и доставалой, как в Берлине, и передвигались мы теперь постоянно строем даже по усадьбе. В столовую, на зарядку, на занятия.
Занятия теперь были каждый день. В школу привезли доску и столы, освободили под них рыцарский зал, сдвинув доспехи к стене. Доктору Веберу пришлось закончить свои путешествия по севильским музеям и архивам, доктор Баумайстер протрезвел и больше не пил ничего крепче молодого белого вина. И даже фрау Штрикер пришлось отказаться от личной жизни и возобновить свои занятия с нами. Хотя, если честно, эти ее карточки здорово надоели. Все равно кроме Генриха их никто не угадывал.
Возобновились вечерние патриотические линейки с прослушиванием речей Гитлера и Геббельса. За неимением пластинок, речи эти мы слушали по берлинскому радио в бильярдной, стоя по стойке смирно. В вот в свободное время… А вот как-то не стало этого свободного времени. Мы больше не собирались вместе под апельсиновыми деревьями, и даже общение с Лотаром у умывальника пришлось прекратить. Потому что рядом постоянно оказывался либо Феликс, либо Аксельбаум, который сразу гнал нас в койки.
