— Ну, допустим, вы с Генрихом — да. Переводчики с рун на немецкий. А остальные?

— Ну ты же слышал, что сказал Лингард Хоффману. Волчатам пора попробовать горячей крови. Возможно, он надеется, что дар каждого проявится в боевой обстановке.

Лотар не стал спорить. После долгой паузы сказал:

— Юрген ведь хотел спросить в спальне: «Кто из вас готов… убивать»? Ты — готов?

Я отрицательно мотнул головой.

— Вот и я тоже, — сказал Лотар.

— Но ведь другие готовы, — возразил я.

— Ну да. Шульцу и Аксельбауму только дай винтовку и укажи цель, размышлять не будут. Сразу начнут палить. Во имя фюрера, во имя великой Германии. Не важно в кого. Михаэль… Тоже станет стрелять, потому что приказали. Стреляет он плохо, но может вмазать чем покруче. Клаус — тот будет стрелять из интереса. Просто чтобы пострелять по живым мишеням. Ему не важно, кто они. Генрих… Ему даже винтовку не дадут. Я бы лично не дал…

Спорить было глупо, Лотар был на все сто прав.

В коридоре раздались чьи-то шаги, мы затихли, потом продолжили обсуждать ситуацию снова.

— А Юрген? — спросил я. — Он станет стрелять?

— С ним — не понятно, — пожал плечами Лотар. — Я его вообще плохо понимаю. Что им движет? Обида, ненависть?

— Какая обида?

— А ты что, не знаешь? Его отец — барон Георг фон Фризе. Он был какой-то шишкой у штурмовиков Рэма. Его застрелили по личному приказу Гитлера на вилле в ночь длинных ножей. Ну ты знаешь эту историю. Заманили все руководство штурмовиков якобы на позднее совещание, пригнали грузовик эсэсовцев с винтовками и перестреляли всех, как овец. Там был и отец Юргена.

— А этот немытый и вечно хмельной мужичок, что приезжает к нему на велосипеде?

— Дядька. Брат его отца. Тоже был штурмовиком. Его пощадили, но лишили баронского титула, и все отняли. Все состояние. Даже не понятно, на что он прибухивает. Кажется, Юрген дает ему деньги, которые дает ему мать. На них и пьет. Кстати, ты как насчет того, чтобы выпить?

Лотар достал из-под рубашки плоскую фляжку и протянул мне. Я свернул пробку, понюхал. Коняк…. Вообще-то я никогда не был убежденным трезвенником, но и особой тяги к спиртному не испытывал. А после перемещения в этот мир и подавно. Но вот сейчас вдруг очень захотелось выпить.

— Откуда это у тебя?

— Спер у Баумайстера, пока он в рыцарей игрался. Он не заметит, у него много. Под кроватью — целый бочонок. Я и отлил чуть-чуть.

— Я вообще-то не пью… — как-то не решался я.

— Послушай, Пауль. Завтра нас могут убить. Слышишь? — Лотар кивнул на окно, за которым раздался звук далекого взрыва. — А я не хотел бы подыхать не целованным девственником, ни разу не напившись, как свинья. Понимаешь?

Я понимал. Молча взял с полки стеклянный стаканчик для полоскания ротовой полости и подставил под горлышко фляжки.

— Только немножко, по одному стаканчику, ладно?

— Ладно.

Конечно одним стаканчиком дело не закончилось. И очень пригодился апельсин, который Лотар где-то прихватил по дороге.

— Эй, Шульц, что ты прохлаждаешься здесь без дела? — услышали мы голос старосты. — Была команда отбиваться! Если умылся, марш в постель. И нечего здесь… А вы что вы тут делаете? Почему не ложитесь спать?

Акслельбаум стоял на пороге ванной комнаты и удивленно смотрел на нас, на стаканчики с янтарной жидкостью в наших руках.

— Готовимся к завтрашнему бою. Не хочешь составить нам компанию, командир? — вдруг предложил Лотар и потряс фляжкой, на дне которой что-то еще плескалось.

Ротенфюрер подошел, принюхался. На лице его явно обозначилась борьба чувств. Видимо, победило обоняние. Он молча взял с полки еще один стаканчик и протянул Лотару. Тот щедро набулькал туда из фляжки.

Засыпал я совсем пьяненький. Много ли надо пятнадцатилетнему подростку? И я очень хотел увидеть во сне девушку Ангелику. Но видимо, ночной дух Бохр в этот раз опять решил пошалить, и мне приснилась… фрау Штрикер во всей красе. Почти голая — только в прозрачной ночнушке и до безобразия желанная! Она исполняла какой-то совершенно бессовестный танец живота и манила меня пальчиком. Я тянулся к ней и никак не мог дотянуться.

С утра мня мучил сушняк.

И именно фрау Штрикер пришла нас утром будить. Теперь на ней были галифе песочного цвета, блестящие кожаные сапоги и синяя рубашка с аксельбантом. Белокурая шевелюра была умело спрятана под пилотку. Надо признать, форма ей шла.

— Господа курсанты, — сказала фрау Штрикер строго, — после завтрака вам выдадут боевое оружие. Поздравляю!

— Слушай, она мне всю ночь голой снилась, — сказал Лотар шепотом, глядя на аппетитную попку фрау, которая вела нас на завтрак.

— И мне, — признался я.

— И мне тоже, — сказал замыкавший строй Клаус.

Феликс промолчал, хотя по глазам было видно, что у него тоже сон был неспокойный. Лотар понимающе хмыкнул. Когда мы расселись за длинный стол, он назвал прекрасной сеньоритой тетку, подававшую нам кушанья, щелкнул пальцем по быстро опустевшему кувшину, где было вино, и потребовал продолжения банкета.

Как и обещала фрау Штрикер, после завтрака нас вооружили. Оружие привез прямо во двор грузовик с нарисованным на двери пучком из пяти стрел — знак фалангистов. С грузовика сгрузили три ящика. Два тут же вскрыли и выдали нам по винтовке Маузера и по две обоймы. Улыбчивый смуглый водитель записал номера выданных винтовок в тетрадку, но оставшиеся винтовки забирать не стал, так и уехал, оставив все ящики во дворе. Да и тетрадку забыл. Напоследок послал воздушный поцелуй в сторону фрау Штрикер.

— Традиционный испанский бардак, — сказал доктор Вебер, прибирая тетрадку в саквояж.

В третьем ящике обнаружились каски. Судя по форме — немецкие.

Доктор Баумайстер первым напялил на голову стальной шлем и выбрал из ящика винтовку. Сразу приладил к ней оптический прицел. Повернулся к нам.

— Хорошая винтовка! «Маузер-98-К», что значит — короткий. Ну что, ребята, помните, как стрелять? А пострелять сегодня придется. Слышите? Лучшая музыка в жизни!

Доктор кивнул в сторону, где раздавалось гулкое эхо канонады.

— А может, нам стоит сделать и лучшее фото в жизни? — подал голос Клаус.

Доктор посмотрел на нас, выстроившихся в новеньких синих рубашках с аксельбантами, с винтовками на плечах, в стальных шлемах на головах.

— А что, вид у вас, засранцев, бравый! Девкам должно понравиться. Ну-ка, Клаус, Юрген, тащите сюда мою чертову камеру. Зильбер, Гейнике, вы принесете ящик, на котором написано «Стекло». И несите его так, словно там действительно секло!

В таинственном ящике была кинокамера, бережно обложенная мешочками с чем-то мягким. Громоздкая, тяжелая, но настоящая кинокамера с жестяными коробами для пленки. Кстати, пленка в камере уже была. К камере тоже прилагалась тренога.

Так что доктор снял нас трижды. Сначала на «Лейку», которую носил на шее, потом на фотопластину фотокамеры на треноге, и, наконец, заставил нас кричать «Аррива» и зиговать на кинопленку.

Вот никогда бы не подумал, что в Испании бойцов на позиции возят на автобусе. Или это только специально для нас? В качестве исключения, как для несовершеннолетних. Признаться, я до конца не верил, что нас реально пошлют прям на передовую. Немцы — слишком практичный народ, чтобы вот так распоряжаться таким ценным ресурсом, коим мы себя считали. Но послали. Вместе с преподавателями. Даже фрау Штрикер ехала с нами. Новенький немецкий автобус упрямо пер нас именно в ту сторону, где с утра ухали разрывы снарядов.

Когда приехали на место и стали покидать салон автобуса, я посмотрел на лица своих однокашников. Как там у Цоя было, «Война — дело молодых. Лекарство против морщин»? Если так, то не очень хотели ребята лечиться. Разве что на лице Клауса был какой-то азарт. А вот остальные… Каждый словно в одночасье повзрослел на пару лет. Больше всего меня ротенфюрер Аксельбаум удивил. Он вдруг побледнел. Трусом он точно не был, но побледнел. Его рыжие конопушки отчетливо выделялись на бледных щеках. Хотя было с чего. Не знаю, получилось это случайно, или так было задумано, но нас привезли под холм к месту… погрузки трупов.