— Иди, отнеси им, — сказал Лингард Генриху, кивнув в сторону кареты. — Скажи, что мы принимаем его условия. Иди, не бойся. Твой друг обеспечит тебе проход.

Проход? Что он назвал проходом? Наверное, он про тот искрящийся защитный тоннель, что я проложил в роще. Он что, понадобится и сейчас?

Генрих взял грамоту и медленно пошел к карете, я двинулся за ним. Надо сказать, что наши занятия с доктором над моим даром не прошли даром. И, извиняюсь за тавтологию, дар свой я применял уже более умело. И когда мы подошли ближе, я почувствовал, что воздух вокруг кареты стал словно плотнее и темнее. И я уже не пытался отодвинуть всю темноту, бороться с ней, а усилием воли выстроил этакий тоннель до двери кареты. Вот по этому тоннелю мы с Генрихом и пошли.

Дверь кареты распахнулась. По задумке каретных дел мастеров выходить из этой кареты следовало посредством лесенки, которая откинулась, едва открылась дверь, но оба белоглазых это дело игнорировали. Сначала на землю спрыгнул Душитель, потом сам Пфайфер. Он был в том же френче, в котором его положили в гроб, но на голове у него теперь был обруч белого металла с вытесненными рунами. Белесые глаза обоих теперь светились с зеленоватым отливом.

— Штрайх, встать на колено и отдай послание, — крикнул Лингард издали.

Генрих обернулся, посмотрел на кричавшего, но на колено вставать не стал. Просто протянул грамоту Пфайферу. Тот грамоту принял и тут же отдал ее Душителю. Судя по всему, он у него был за секретаря. Сам же Пфайфер уставился на Генриха, потом перевел взгляд на меня. Очень хреновые ощущения, словно у тебя в голове копаются. Это как стоматолог во время осмотра возится у тебя во рту своим острым крючком. Не больно еще, но приятного мало. И ожидание, что вот включит сейчас свою бормашинку, и начнется веселуха без анестезии…

И ведь, зараза, лез в самое сокровенное. Говорят, у человека перед смертью вся его жизнь перед глазами проносится, но сейчас мне казалось, что это он мою жизнь, как кино, смотрит. Как открытую книгу читает. И, видимо, увидел то, что его очень удивило. Что пятнадцатилетний пацан перед ним в реальности четвертый десяток разменял, и что может общаться с другими посредством плоской блестящей коробочки, умещавшейся на ладони. Как там в кино было? «А вот это провал, подумал Штирлиц.» Или это из анекдота?

И вдруг я почувствовал прикосновение к моей руке. Это Генрих взял меня за руку и крепко сжимал мою ладонь. Я словно очнулся и эту «раскрытую книгу» решительно захлопнул. Не хватало еще, чтобы какие-то мертвяки в моей памяти копались.

Тем временем Душитель грамоту развернул и что-то громко зачитал. Теперь Пфайфер с ответом не торопился и огненного шара никуда не посылал. Снова посмотрел на нас своими бельмами. Что-то сказал, как прорычал. Душитель кивнул, от грамоты в его руках пошел дымок.

Когда мы вернулись к Лингарду, грамота в руке Генриха еще дымилась. Зиверс жадно схватил ее, развернул, посмотрел на появившиеся знаки.

— Они согласились, — сказал Зиверс быстро. — Готовьтесь к отлету!

Мне не особо много приходилось летать. Ну, в отпуск пару раз, и то недалеко — в Турцию. И один раз сюда — в Германию. Хотел на недельку, а получилось вон как, очень надолго. Перелетов я особо не боялся, и перед взлетом никогда не накачивался закупленным в «Джюти фри» бухлом. Но это в нормальных самолетах. С мягкими сиденьями и прохладительными напитками. С туалетами. Теперь же мне пришлось лететь в «Юнкерсе-52» без особых удобств. Точнее — совсем без удобств. Две длинных жестких лавки вдоль борта с прямоугольными оконцами, вот и весь салон. В добавок в этом салоне нас трясло, качало, подбрасывало. К тому же, когда достаточно поднялись на высоту, стало холодно. Так что предложение доктора Баумайстера надеть теплые куртки был весьма кстати. Как и совет отлить перед полетом, потому как туалетов в таких самолетах не предусмотрено.

Да! С нами летел доктор Баумайстер, а также доктор Вебер и фрау Штрикер. Их привезли на машине перед самым отлетом. Судя по удивленным лицам преподавателей, их тоже подняли внезапно, и от предстоящего путешествия они не в восторге. Особо — фрау Штрикер. С собой она везла большой чемодан. А на поясе Баумайстера я заметил знакомый маузер в деревянной кобуре. Доктор Вебер ограничился одним саквояжем.

Получается, почти вся наша школа куда-то летит. В полном составе, только без директора. Знать бы, куда. Немного успокаивало, что Пфайфер со своей свитой и взводом мертвяков летел в другом самолете. А то, что Лингард с ним — и вовсе радовало. Правда, перед тем, как мы забрались в самолет, он подошел к Феликсу, похлопал его ладошкой по щеке и сказал: «Не беспокойся, мой мальчик, мы скоро увидимся». И с нами летел один его адъютант, баварец по фамилии Швабе в звании шарфюрера. Разговаривать нам он теперь не запрещал, правда из-за шума двигателей приходилось почти кричать на ухо соседу.

— Как думаешь, куда нас везут? — прокричал Лотар.

— Не знаю, но вряд ли на отдых, — ответил я.

— Мы летим туда, где волчатам дадут попробовать кровь, — вдруг крикнул Юрген, сидевший напротив нас. — А кровь льется в Испании. Мы летим в Испанию.

Юрген ошибся. Мы прилетели в Италию. На полевой аэродром где-то под Миланом.

— Бонжорно, камрады! — с таким воодушевленным выкриком встретил нас местный фашист — чернорубашечник, едва дверь самолета отрылась. И тут же заганул. От сердца к солнцу. Кстати, чернорубашечник был единственный на весь аэродром. Больше людей в черных рубашках здесь не было. Я по крайней мере, не заметил.

— Приветствую вас в Италии — лучшей стране мира! — продолжил фашист на ломаном немецком. — А наш Милан — лучший город Италии!

Он начал что-то еще про красоты природы, но на него чуть не свалилась сверху фрау Штрикер, первая рванувшая на выход из салона по лесенке.

— О, бонжорно, сеньорита! Как я счастлив в вашем лице…

— Туалет где⁈ — ухватила фашиста за черный галстук наша фрау. И немедленно унеслась в указанном направлении.

Это было обидно. Италия! Флоренция, Венеция, Рим! Тысячелетняя история! Величественные храмы! Памятники! Художественные галереи! Как я хотел все это посмотреть. А от всей Италии увидел разве что кусты у полевого аэродрома. Потому как едва приземлились, мы тоже первым делом рванули в кусты.

При аэродроме имелась кухня и столовая под навесом. Нас посадили за длинный стол, дали по большой миске макарон с мясом. На столе было также огромное блюдо с томатным салатом, нарезанным белым луком и оливковым маслом, три стопки горячих лепешек. Ешь сколько хочешь. Вместо компота здесь было легкое вино. Италия…

Пока обедали, я потихоньку оглядывался. Видимо, этот аэродром был крупным перевалочным пунктом. Причем — немецким. Всюду слышалась немецкая речь, офицеры и техники были в форме люфтваффе. Прошел взвод десантников в «костяных мешках» — специальных комбинезонах. В ангарах виднелась немецкая военная техника, видимо, ожидала погрузки. И еще мне казалось, что я все это видел. Вот именно этот аэродром. Опять то же чувство де-жавю, из-за которого я сюда и попал.

— Так это и есть наше секретное пополнение? — услышал я за своей спиной. Обернулся и сразу его узнал, хотя видел… лишь в видениях. Любимый жених фрау Фигнер из дамского пансиона. Эрик… Имя точно — Эрик. Как же его по фамилии? Она же называла…

Швальбе был в добротной летной куртке с меховым воротником и в кожаном шлеме. Он встал во главе стола и внимательно всмотрелся в наши лица. На мне задержался дольше других. Сунул руку в карман, вытащил оттуда конверт, достал листок, нашел нужное место.

— Эй, кто из вас Пауль Зильбер? — спросил он.

Я тут же поднял руку.

— Я так и думал, — сказал летчик, подходя ко мне. — Давай-ка, парень, бросай эти макаронные дела и пошли, капитан Швальбе угостит тебя настоящей немецкой едой.

Точно! Швальбе! Ласточка по-немецки — дер Швальбе.

Я посмотрел на Аксельбаума, но тот, видимо, уже разглядел капитанские петлицы на летчике и просто кивнул.