Зиверс обменялся с Лингардом приветствием, отвел его в сторону, они о чем-то переговорили, то и дело посматривая в нашу сторону. Зиверс передал Лингарду какой-то сверток. Потом Лингард подозвал Феликса, оставил его с Зиверсом, вернулся к нам и с изрядной долей пафоса сказал:

— Господа курсанты! Вам выпала великая честь! Там, в башне… Вы должны доставить в башню… послание от самого фюрера! Понимаете⁈

— А кому послание? — спросил я, нарушив всяческую субординацию.

— Там увидишь. Вернее, Генрих увидит. Ты останешься в башне внизу и обеспечишь ему проход. Ты ведь умеешь создавать проход в сумраке, Зильберт? У тебя же получилось там, в чаще. У алтаря.

Ну вот, по крайней мере теперь все стало более или менее ясно. Скорее уж — менее.

— А ты вручишь это, — Лингард протянул Генриху свиток с печатью. Кажется, это был пергамент.

— Не бойтесь, в этой башне — наши славные предки. Духи ариев безопасны для немецких детей, — сказал Лингард уверенно. — Вы же их потомки! Вперед!

Дверь башни открылась. Мы с Генрихом вошли в арочный проем. Дверь немедленно захлопнулась за нами. Мы оказались в сумраке.

То, что Лингард врал, было понятно по его глазам. То есть — по его уцелевшему глазу. Да плевать этим духам на каких-то потомков, как Лингарду плевать на нас. Духи голодны и жаждут крови. Лингард жаждал выполнить приказ начальства. Доставить это послание, эту чертову грамоту… Кому?

Но вот то, что Генрих был совершенно спокоен, меня удивило. Он что, совсем перестал бояться духов?

Ну вот, вспомнил про духов — получи. Едва дверь за нами закрылась, в грудь меня кольнуло. И довольно больно. Я ойкнул, сунул руку в карман рубашки, вытащил картонку с иголкой и ниткой. Черт! Совсем забыл про него. Призрак из иголки немедленно появился перед нами. И, судя по его лицу, призрак был испуган. А судя по образам, которые он нам демонстрировал, дух близок к истерике.

Образы были очень яркие и страшные. Бородатые воины с татуированными лицами, в кольчугах с длинными мечами нападали на деревню. Убивали всех, не жалели никого. Земля между горящими хижинами была завалена окровавленными телами. Генрих, который, видимо, тоже это увидел, вжался спиной в стену, мне пришлось взять его за руку.

Я хотел было прикрикнуть на Бахра, чтобы тот не пугал парня своими видениями, но его самого колотило. Он трясся, как восставшая из гроба ведьмачка в старом советском «Вие». Никогда не думал, что духов может так колбасить. По всему было видно, что встречаться с духами, обитающими на верхушке этой башни, он явно не стремится. Призрак боится? Бестелесный дух ссыт? Духи умеют бояться⁈ Дух боится духов? У духов, оказывается, есть неравенство. Дедовщина… Нет, духовщина!

Но стоять просто так — толку было мало. Я посмотрел вверх по лестнице. И разглядел что-то. Пригляделся. Это были подошвы армейских сапог. С набойками на каблуках, подбитые гвоздями с квадратными шляпками. На лестнице лежал человек. Вот теперь я вспомнил образ, показанный нам с Лотаром у лесного озера. Винтовая лестница и лежащие на ней тела солдат в черной форме. И слова самого Генриха в изоляторе: «Если выживем там, а башне». Я тогда удивился, а вот она, башня.

Я крепко сжал руку Генриха и повел его вверх. Всего на лестнице лежало три трупа. Двое рядовых и лейтенант, то есть — шарфюрер. Они были, без сомнения, мертвы. Не знаю, что за оружие их убило, словно чем-то насквозь прожгло. И стены башни были в какой-то черной копоти. Теперь понятно, почему морды у Зиверса и Лингарда были обожжены.

Мы с Генрихом прошли мимо камер, где когда-то содержали преступников и ведьм. Двери камер были открыты, сами камеры пусты. Сверху раздавался какой-то бубнеж.

Четвертый труп лежал прямо на пороге круглой комнаты под самой крышей. Генрих посмотрел на него и остановился. Я прямо чувствовал, как его колотило дрожью. Или это был страх Барха? Да и самому мне было отнюдь не радостно. Единственное, чего я сейчас хотел, побыстрее свалить отсюда…

В комнате были трое. В центре, на деревянном троне сидел наш водитель Пфайфер. Не сказал бы, что живой и здоровый. Но явно краше, чем лежал в гробу. Около него, согнувшись, стоял лейтенант — эсэсовец с иглой в руке. Кажется, он наносил на лицо Пфайфера татуировку, похожую на паутину. Душитель в полосатой робе стоял у стены и что-то без конца наговаривал. Это его бубнеж я слышал внизу. Вся роба не его груди была издырявлена. Видимо, это по нему стреляли пулеметы внизу. Мертвец хотел выйти погулять?

И еще я заметил, что у всех троих были белые глаза. В царившем здесь сумраке они почти светились.

Генрих вдруг вырвал руку из моей ладони и решительно перешагнул через лежавший под ногами труп. Подошел прямо к Пфайферу и протянул грамоту. Призрак за его спиной полностью повторил его движение.

Никакого видимого интереса к документу Пфайфер не проявил, лишь шевельнул пальцем. Душитель у стены перестал бубнить, подошел, взял грамоту. Снова отошел к стене, развернул свиток. Начал что-то гортанно выкрикивать. Видимо, зачитывал послание.

Пфайфер не дослушал до конца. Он ничего не сказал, даже рта не открыл. Протянул руку ладонью вверх и на ней появился огненный шар.

Ну да, тут я чуть не струхнул. Просто прикинул, что труп у меня под ногами получился посредством такого вот огненного шара. Да и остальные на лестнице — тоже. И что запросто может этот бывший улыбчивый водитель меня подобным шаром ошарашить вплоть до летального исхода…

Но нет, шар легко отделился от ладони Пфайфера, пролетел до стены и словно растворился в грамоте, которую держал Душитель. Только легкий дымок появился на обратной стороне документа.

Душитель свернул грамоту в трубку и жестом поманил к себе Генриха. Тот подошел, осторожно принял у него документ и стал пятиться к выходу. Я с облегчением понял, что наша аудиенция окончена.

Даже не помню, как мы спустились вниз, кто кого вел. Кажется, теперь Генрих поддерживал меня. И вот именно в это время, когда мы с Генрихом спускались по этой чертовой лестнице, я многое осознал. Как пишут в книгах — пришло осознание. Они не остановятся ни перед чем. Эти нацисты. Эти Лингарды и Зиверсы. Они пойдут на сделку с кем угодно. Или с чем угодно. Лишь бы достичь своей цели. А цели эти стали понятны, когда трупы на лестнице начали шевелиться. Оживший покойник с верхушки башни оживлял новых покойников.

Я условно ударил в дверь три раза. Снаружи звякнул запор, дверь открылась. Последнее, что я увидел, перед тем, как покинуть башню — фигура дохлого эсэсовца на лестнице. Того самого, чьи подошвы сапог я увидел в самом начале. Он уже стоял на ногах и пялился на нас белесыми глазами. Кажется, он собирался спускаться.

Едва дверь захлопнулась, Лингард сразу бросился к Генриху и жадно выхватил у него из руки свиток с посланием. Развернул его. Я заглянул, подсмотрел — там были руны. И много молний и свастик. Лингард перевернул пергаментный лист, посмотрел на обратную сторону свитка. Здесь тоже были руны, только словно выжженные на коже. Всего несколько черных знаков. Это и есть ответ оживших мертвецов?

Подошел Зиверс, принял у Лингарда свиток, тоже заглянул в него. Сказал одну длинную фразу на непонятном языке. Свернул пергамент и быстро двинулся в сторону своего «Мерседеса». А Лингард кивнул нам в сторону своего «Хорьха». И снова сел на переднее сидение.

— Мы сделали это! — сказал Лингард гордо, снова повернувшись к нам. — Мы это сделали!

Не знаю, что там сделал Лингард, но в башню к ожившему трупаку поднимались мы с Генрихом. Хотя, судя по обожжённой, но весьма довольной морде, Зиверс поехал докладывать в Берлин о грандиозном успехе.

— А как он вообще? — спросил Лингард, обращаясь к Генриху. Трудно было понять, о ком он конкретно спрашивает, но Генрих, кажется, понял. Сказал, тщательно выговаривая слова:

— Он не доволен. Он считает, что не получил, причитающегося ему. Он считает, что…

— Получит! Еще как получит! — перебил Генриха Лингард. — Все получит! Как там те… ну… кто на лестнице?