— Что же, господа курсанты, — начал Лингард. — Я вижу, за время моего отсутствия вы очень полезно провели время. Наделали себе луков и прочей дикарской дребедени. И бегали с голыми задами, как мартышки. И кто⁈ Вы⁈ Наследники славных ариев, покоривших всю Европу, возомнили себя неполноценными дикарями! Краснокожими! Неполноценной расой пастухов и собирателей, не знавших даже колеса. Я спрашиваю, кто это сделал? Кто первым напялил на себя это?

Лингард зло пнул убор из голубиных перьев.

Мы, выстроенные в шеренгу перед вигвамом, молчали.

— Прекрасно, — поаплодировал Лингард. — У господ курсантов отбило память, да? Староста! Господин роттенфюрер! Вы отвечаете за порядок в подразделении. Назовите того, кто первый предался этой варварской забаве.

Аксельбаум вышел из строя, оглянулся на нас:

— Не могу знать, господин штурмбанфюрер. Я был в воскресенье в увольнительной в городе. Когда вернулся вечером, все это уже было.

— Прекрасно, — снова сказал Лингард. — Староста группы не знает, что происходит в доверенном ему подразделении, потому что навещал матушку. Приветствую сыновью любовь. Тогда, может быть, это скажет равный ему по званию? Роттенфюрер Шульц! Вы были здесь и никуда не отлучались. Может быть, стоит именно вам поручить командовать подразделением? Доложите, кто первым предложил игру в неполноценных индейцев?

Шульц вышел, встал рядом с Аксельбаумом. Оглянулся на Клауса.

— Мы все вместе, господин штурмбанфюрер, — промямлил Шульц. — Мы все. После кино. Нам всем очень понравилось. Индейцы… Мы вместе…

Не ожидал я такого от Феликса, если честно. Думал, сдаст новоявленный ефрейтор забавника Клауса на корню. Так нет, не сдал.

— Понятно. Круговая порука, да? Вы все будете наказаны. А пока… роттенфюрер Аксельбаум, приступайте.

Петер торопливо поджог заготовленный факел, запалил им наш вигвам и стал бросать в разгорающийся огонь наше оружие и головные уборы.

— Так будет всегда! — наставительно сказал Лингард и поддал носком сапога в бок ни в чем не повинному бубну — барабану, тоже отправив его в огонь.

Я посмотрел на лица моих товарищей по несчастью. Да, в этот момент все мы были товарищами. Несчастными от совершаемой на наших глазах несправедливости. На наших глазах сгорали в огне плоды рук наших. И некому было за нас заступиться…

Впрочем, все-таки нашелся один.

— Господин Лингард, что здесь происходит? — доктор Вебер в своем свело-сером костюме подходил к хоздвору.

— И что же именно вас интересует? — Лингард встал перед Вебером, уперев руки в бока.

— Как дежурный преподаватель я хочу знать, что здесь за пожарище?

— Ах, вы хотите знать, господин доктор. Вы разве сами не видите? Здесь сжигают атрибуты и неумелые подобия оружия неполноценных рас. Тем самых рас, которым с удовольствием подражают ваши подопечные, доктор Вебер. Кажется, это вы придумали показывать курсантам фильмы страны с деградирующей культурой.

— Фильмы, показанные курсантам, одобрены к просмотру министерством пропаганды и лично доктором Геббельсом, — твердо сказал Вебер. — Они были рекомендованы к просмотру в кинотеатрах в дни олимпиады. И я не вижу ничего дурного в том, что ребята играют в пионеров и индейцев.

— Играли, доктор Вебер, играли. Я решительно прекращаю это позорище!

— Я вынужден буду доложить об этом доктору Хоффману! — сказал Вебер, глядя, как рушатся объятые огнем жерди вигвама.

— Что? Доложить? Про меня? Да я тебя… — казалось, что Лингард собрался прожечь Вебера своим единственным взглядом насквозь.

И вот здесь доктор Вебер меня удивил. Он быстро поднял правую руку и щелкнул пальцами.

Лингард замолчал на полуслове. Потом стал озираться, словно не помнил, где находится. Удивленно посмотрел на догорающий вигвам и на нас, построенных в шеренгу.

— Шульц, Зильберт, быстро в мою машину, — скомандовал Лингард. — Остальные, как сгорит эта гадость, приберите все здесь и занимайтесь по расписанию.

Мы снова ехали с Лингардом в его «Хорьхе». Сам он сел на переднее сидение рядом с водителем, мы с Феликсом и Генрихом разместились на заднем диване, довольно широком, пахнущем дорогой кожей. Да, Генрих был уже в машине. Снова бледный, даже бледнее, чем обычно.

Сначала Лингард молчал, потом повернулся к нам. Уставился целым глазом сначала на Феликса.

— Ты огорчаешь меня, мой мальчик, — сказал он.

— Но я правда не знаю, кто придумал наряжаться в краснокожих, господин штурмбанфюрер, — плаксивым голосом ответил Шульц.

— Черт с ними, с этими краснокожими! Наряжайтесь хоть в пиратов, хоть голыми бегайте. Мне нет до этого никакого дела. Но ты стал лениться, Феликс. Доктор Хоффман сказал, что время моего отсутствия ты не выдал ничего нового.

— Но видения… Они прекратились… Я их больше не вижу…

— Феликс, ты расстраиваешь меня! Я добился твоего перевода в Берлин, я устроил тебя в лучшую школу. Тебе пожал руку сам фюрер! Я стал твоим личным куратором, я надеялся на тебя, а ты стал лениться. Две вражеских станции работают в Берлине! Целых две станции! А от тебя — ни намека. Может быть, нам стоит попробовать более действенные меры?

— Нет, господин штурмбанфюрер, — как-то испуганно сказал Феликс. — Не надо действенных мер. Я постараюсь. Я буду очень стараться…

— Хорошо. Теперь ты, Пауль, — уставился на меня правым глазом Лингард. — В тебя я верил, и ты не подвел. Но осталось доделать одно дело…

— Какое дело? — не понял я.

— Очень важное дело, — сказал Лингард и приподнял повязку с глаза.

Там был ожог. Очень сильный. Огромный пузырь ожога вокруг глазницы.

Мы приехали опять в Бернау. Но это уже не поляна у Ведьминой рощи. Это башня. Северная башня за стеной города. Юрген не соврал, решетки в узких окошках башни были кованые. Выкованы в форме крестов.

— Удивительное дело. Символ христианства — орудие мучительной казни, — размышлял вслух Лингард, расхаживая перед нами. — На крестах распинали преступников в древнем Риме. Весьма мучительная казнь, римляне знали толк в этом деле. Но кто знает, возможно, символом новой веры может стать… эта башня.

Я его не понял. Да и никто из нас Лингарда сейчас не понимал. Ни почему башня должна стать каким-то символом, ни того, зачем мы здесь вообще. И еще не было понятно, с какой стати прямо напротив двери башни стояли два мотоцикла с колясками. И на каждой коляске по пулемету МГ-34. Судя по сквозным отметинам на двери и сколам в каменной кладке, пулеметы по дверному проему явно применялись. Здесь был бой?

— Эта башня, кстати, так и называется — «Ведьмина башня», — продолжил рассказывать Лингард нервно, расхаживая перед нами. — Да! Именно так! Здесь в средневековье держали ведьм, перед тем как их сжечь. И жгли здесь же, перед башней. За городской стеной.

Я заметил, что издырявленная пулевыми отверстиями дверь башни торопливо и неровно обита какими-то металлическими листами. Неужели серебро?

Лингард явно кого-то или чего-то ждал. А на болтовню его пробило от нервяка. Но я уже понимал, что сам он в эту башню не сунется. В эту башню придется войти нам с Генрихом. Не знаю, как насчет Феликса, не знаю, что нас там ждет, но нас с Генрихом точно туда пошлют. Для того и привезли. От башни исходило что-то. Какая-то сила, похожая на ту, что была в Ведьминой роще. Только там она была какая-то природная, а здесь, в башне словно упорядоченная, кем-то или чем-то управляемая.

Генрих, кстати, был почему-то совершенно спокоен и на башню смотрел без особой боязни.

В это время со стороны дороги раздался какой-то скрежет и дребезжание. Подъехал танк. Натуральный немецкий танк. Но не громадный и страшный «Тигр», как в фильмах про Курскую дугу, а какой-то несуразный, с короткой пушкой. «Панцер-2». Танк встал напротив башни, повел стволом, нацелившись пушкой на дверь. За танком подошел взвод солдат в касках с автоматами. Они быстро оцепили площадку перед башней, встав полукругом. И только после этого подъехала большая черная машина. Из «Мерседеса» вышел Зиверс. Я его сначала не узнал. Видимо потому, что лицо его было обожжено. Бровей и челки не было совсем, от его гордости — генеральских усов совсем мало чего осталось.