Я прищурился и погрозил Шульцу кулаком. Тот отвернулся, и купаться мне сразу расхотелось.

Время пролетело быстро, почти незаметно.

Недавно вроде пили полуденный чай, а вот уже зовут на обед, по времени скорее — ранний ужин. Перед приемом пищи Аксельбаум провел нас в душевую комнату, чтобы мы смыли с себя спортивный пот.

— Ребята, за нами, кажется, секут, — сказал вдруг Клаус, когда теплые струи брызнули на нас сверху.

— Где секут? Кто сечет? — пробасил Михаэль Кремерс.

— Видите окно белой краской закрашено. Но кто-то краску монеткой соскоблил. Мы тоже так в городских банях дырки в окнах скоблили и за бабами голыми секли. Точно за нами секут! Двое!

Клаус вдруг развернулся и встал прямо под упомянутым окошком. Демонстративно тряхнул своими причиндалами. За стеной раздались какие-то приглушенные звуки и быстрый топот ног. А Клаус громко расхохотался.

Ужин был легким и быстрым. Всем нам было не до еды. Девушки переоделись и вышли к столу в легких светлых платьях. И от этого стали еще прекраснее. Особенно она, Ангела. Я смотрел только на нее и мечтал скорее обнять ее стройную талию.

Конечно, не один я был такой. Нетрудно было угадать без всякой телепатии, что и остальные парни с нетерпением ждали того же. И конечно, вслух это первым брякнул Клаус:

— Девушки! А танцы-то у нас будут?

Это словно всех окончательно расколдовало.

— Да! — радостно воскликнула она из блондинок. — В соседней комнате с роялем. У нас там танцевальный зал с патефоном!

— Тогда чего мы ждем?

Ужин был решительно сорван, Аксельбаум хотел что-то сказать, но заметил, что никого из начальства за столом нет, махнул рукой и подсел к очкастой надзирательнице Хельге, которая так просто с ужином расставаться не собиралась. Видимо, любила пожрать. А мы вскочили и шумной гурьбой рванули в соседний зал.

В танцевальном зале, действительно, был установлен патефон с приличным запасом черных дисков в конвертах. Девочки сгрудились вокруг него, затараторили, выбирая пластинки. Выбрали.

— Вальс! — радостно провозгласила одна, кажется, Эльза.

— Ангела! — сказал я, едва первая пластинка завертелась на диске. — Сразу хочу вас пригласить на первый танец.

— Согласна, — вмиг откликнулась она.

А голосок-то! Голосок! Ручеек серебряный. Музыка зазвучала из блестящего медного раструба, и мы с Ангелой уже закружились в веселом венском вальсе. Моментально составились еще три пары. Я заметил, как Юргена, отошедшего к стене, подхватывает и тянет танцевать оставшаяся без партнера блондинка.

Я же шепнул своей девушке на ухо:

— Знаете, Ангела, я как только вас увидел, так и захотел пригласить на танец.

— Я тоже ждала этого, — смущенно прошептала она.

А дальше танцы продолжались, и мы с Ангелой уже не замечали никого вокруг, и разговоры становились все раскованнее…

— А вы хорошо танцуете, — с очаровательным лукавством говорила она.

— Это вы меня вдохновляете!

— Да-а?

— Да. А у вас внешность очень необычная!

Я честно хотел сделать комплимент — Ангела в самом деле была не столько красива, сколько прелестна — но попал не совсем туда. Девушка потускнела:

— Не совсем арийская?

— Ну что вы! Просто необычная, очень интересная.

Она чуть помолчала. Теперь мы вращались в медленном плавном вальсе. Ангела вдруг приблизилась так, что я на миг ощутил прикосновение нежной упругой груди, а губы почти коснулись уха:

— У меня мама мадьярка. А папа немец.

— Так это же замечательно! Марика Рекк тоже мадьярка. Ваша мама, наверное, такая же красивая, как она?

Девушка вновь расцвела:

— Мама мне говорила, что у нее в роду немцы тоже были!

Так мы весело болтали, и время, конечно, пролетело куда быстрее, чем хотелось бы. Я танцевал только с ней. И она на белый танец выбирала только меня.

Что происходило вокруг меня интересовало мало. Но все-таки что-то и я заметил. Особо поразил меня Михаэль. Этот увалень, оказывается, отлично танцевал и нежно держал свою избранницу в своих огромных лапищах. Что ж, обязательные уроки танцев в школе даром не прошли. Надо отдать должное — фрау Штрикер знала в танцах толк. А вот наш староста Аксельбаум в танце подкачал. Фройлян Хельга, подкрепившись основательно, и не только компотом, чуть ли не силком вытащила его на танцпол и сама повела в танце, поражая неистовым арийским напором.

А в финале нас ожидал и вовсе сюрприз. Когда очередная композиция кончилась, девушки переглянулись и попросили фройлян Хельгу «посмотреть дверь». Она заговорщически подмигнула, подошла к двери и заслонила ее своим телом. А девушки поставили пластинку из конверта без названия и… начался джаз. Настоящий американский джаз! Ну девчата и выдали под него! Я знал, что эта американская музыка не приветствовалась в третьем Рейхе, но и запрещена не была. И девушки оторвались от души. Как они двигались! Какие они были прекрасные! А короткие платьица, задиравшиеся в ритме бкрного таца, не скрывали их прекрасных ножек. После джаза отдельный, совсем уж неожиданный сюрприз устроил Юрген. Он о чем-то поговорил с девушкой Барбарой, она нашла нужную пластинку и… заиграло танго. Это танго я помнил, оно звучало в фильме «Правдивая ложь» со Шварценеггером, и он там со своей женой в финале танцевал танго. Так вот скажу вам, Юрген с Барбарой танцевали лучше, страстнее! А когда в финале, когда девушка откинулась в его объятьях, и ладонь Юргена легла на обнаженное бедро Барбары, девчонки даже завизжали от восторга.

В общем, встреча удалась, все были довольны и улыбались, даже Юрген. Я почему-то за него порадовался особо. Но всему хорошему приходит конец. В этот раз конец явился в виде штурмбанфюрера Лингарда. По всему эсэсман хорошенько поддал. Когда он вошел в танцевальный зал, от него в буквальном смысле разило. И не шнапсом, а натуральным английским бренди.

Он демонстративно посмотрел на часы:

— Господа курсанты, пора! Мальчики, у вас пять мнут на прощание. Через пять минут вас ждут в автобусе.

Мы с Ангелой сразу отошли в угол, к роялю. Остальные прощались весело и коллективно у патефона.

— Я хочу тебя снова увидеть, и как можно скорее, — сказал я.

— Я тоже, — вздохнула Ангелика.

Тот же автобус вез нас домой, водила с медалькой на кителе удивленно на нас посматривал, а все ребята были радостно возбуждены, словно выпили хмельного. На самом деле хмельного изо всех нас попробовал только Аксельбаум. Да еще как! Оказывается, дева Хельга за ужином угостила его шнапсом изрядно, потом они добавили тайком в углу за роялем, роттенфюрера как-то быстро развезло, в автобус он забирался уже заметно шатаясь. Так что от греха мы положили его на задний диван — проспаться.

А так все смеялись, наперебой говорили о случившейся встрече и предвкушали следующую, уже у нас. Даже Михаэль улыбался и рассказывал, какие «упоительно упругие были бочка» у его избранницы. Но больше всех изголялся, конечно, Клаус. Он «перетанцевал» всех дам, кроме Ангелы, и теперь сравнивал упругость их бочков под радостное ржание остальных. Пожалуй, только Юрген не участвовал в общем веселье, хотя и не был так грустен, как в начале.

Конечно, больше всех острот от Клауса досталось мне, как «однолюбу». Клаус вскочил, показал на меня и заявил:

— Но все мы только ручками за бочка попробовали. Ну и Михаэль даме щечки наслюнявил, типа — целовался. А есть среди нас один, кто сделал все в полной мере! Пауль-то… Наш Пауль — ух! Красавец! Никак, он девушку Ангелу того… Фьють-фьють. Но!!! Телепатически!

— Так ведь не зря тренируемся, — усмехнулся я, ничуть не обижаясь грубоватой шутке.

— Да, Ангелка хороша. Жаль, что полукровка, — громко добавил Феликс.

Вот ведь сволочь! Видно было, что Шульц нарывался. Я сжал кулаки, но поймал на себе взгляд Лотара. Тот незаметно мотнул головой. И верно, зачем нарываться на провокацию, зачем портить прекрасный вечер?

— Да, точно полукровка, — вскочил Лотар. — Вы заметили, какой у нее оттенок кожи? А глаза? Такие огромные глаза бывают только у мадьярок. Так бы и утонул в них. Эх, Пауль, завидую тебе, уж я бы с такой мадьярочкой зажег!