— Зачем?

— Чтобы стабилизировать дом.

Вот оно.

Не чтобы защитить меня. Не чтобы разобраться. Не чтобы вернуть мои вещи, которые его род так быстро объявил подозрительными. Чтобы стабилизировать дом.

Я отошла к окну, потому что иначе могла сказать что-то слишком горькое даже для себя.

За стеклом просыпалась окраина столицы. Женщина несла корзину, мальчишка тащил связку щепок, у соседнего дома старик подметал крыльцо. Ничего торжественного. Никаких родовых знаков. Никаких драконьих клятв. Просто люди, которым нужно было пережить утро.

— Вчера ты сказал, что я не смогла стать хозяйкой дома Дарров, — произнесла я, не оборачиваясь. — Что я не оправдала доверия. Что брак был ошибкой. А теперь дом без меня не открывает двери, и ты хочешь, чтобы я вернулась его стабилизировать?

— Я говорил то, что считал необходимым.

Я обернулась.

— Для кого?

Он нахмурился.

— Что?

— Для кого это было необходимо, Кайрен? Для тебя? Для рода? Для Иллары? Для тех свидетелей, которым нужно было увидеть, как меня ставят на место?

Его глаза вспыхнули золотом.

— Не вплетай Иллару во всё.

— Она сама вплелась. Очень изящно. Почти не касаясь.

— Ты обвиняешь её, потому что тебе больно.

— Да, мне больно, — сказала я. — Только боль не делает меня слепой.

Он отвернулся к стене. И именно тогда его взгляд зацепился за знак Палаты на двери изнутри. Алый круг едва просвечивал через дерево, но пепельные линии на моих ладонях будто отвечали ему, и по стене рядом с кроватью прошла тонкая искра.

Кайрен заметил.

Я тоже.

На побелённой стене, где ещё минуту назад не было ничего, проступила едва видимая серая линия. Потом вторая. Третья. Они не горели, не сияли, а словно выходили из глубины старой штукатурки, как след, который много лет ждал нужного огня.

Я сделала шаг к стене.

Кайрен резко сказал:

— Не трогай.

Я остановилась не потому, что послушалась. Потому что знак ещё не сложился до конца.

— Опять приказ?

— Это может быть опасно.

— Для кого? Для меня или для твоего дома?

Он посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то другое. Не злость. Не обвинение. Тревога, которую он тут же задавил.

— Для тебя тоже.

Слишком поздно, Кайрен.

Эти слова я не произнесла вслух, но, кажется, он всё равно услышал. Его лицо стало жёстче.

— Мирана, послушай. Если Палата признает тебя хозяйкой сгоревшей клятвы, это ударит не только по дому Дарров. Это ударит по всем договорам, связанным с нашим браком. По праву входа. По кругу союзов. По месту рода в Совете.

— То есть по твоей власти.

— По порядку.

— Ты всегда называешь свою власть порядком.

Он сделал ещё один шаг ко мне. В маленькой комнате стало тесно от его присутствия, от огня в его крови, от прошлого, которое вдруг оказалось не позади, а между нами — живое, острое, не сгоревшее.

— Ты думаешь, я не понимаю, что сделал? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него.

Вот эта фраза была опаснее приказов. Потому что от неё что-то внутри меня дрогнуло. Маленькая, глупая часть сердца, которую я вчера считала сожжённой, вдруг подняла голову: понимает? правда? наконец?

Но Кайрен продолжил:

— Я не должен был проводить обряд так открыто. Надо было закрыть круг, не допускать свидетелей сверх требуемого и сначала завершить передачу хозяйских прав. Тогда пепел не получил бы повода…

Я рассмеялась.

Тихо. Коротко. Горько.

Он замолчал.

— Вот что ты понял? — спросила я. — Не то, что унизил меня. Не то, что привёл другую женщину смотреть, как сгорает мой брак. Не то, что отнял мои вещи и позволил Сайле рыться в моих письмах. Ты понял, что неправильно оформил развод?

Его лицо потемнело.

— Я пытаюсь найти решение.

— Для себя.

— Для дома.

— А я больше не твой дом.

Слова вырвались сами, но, произнеся их, я почувствовала, как пепельные линии на ладонях стали теплее. Не вспыхнули — подтвердили.

Кайрен это заметил.

Его взгляд опустился к моим рукам.

— Ты всё ещё Мирана Дарр.

— До окончательной отметки Палаты, как сказал Орен. Не больше.

— Имя Дарров защищает тебя.

— Вчера оно не защитило меня от тебя.

Он резко вдохнул, но промолчал.

И опять это молчание не спасло. Оно только показало, что удар попал туда, где у него всё ещё было живое место.

— Ты должна понять, — сказал он после паузы, — пока пепел у тебя, к тебе будут приходить не только из Палаты. Драконьи дома не позволят, чтобы бывшая жена одного рода держала в руках прецедент против всех.

— Тогда, может быть, им стоит начать бояться не бывших жён, а собственных поступков.

— Это не игра.

— Я знаю. Вчера меня в неё проиграли.

Кайрен подошёл совсем близко.

— Мирана.

Я ненавидела то, как он произносил моё имя.

Вчера в Палате оно было почти приказом. Сегодня — попыткой вспомнить право, которого у него больше не было. Но тело помнило слишком многое: как это имя звучало в первые месяцы брака, когда он входил в мою комнату без холода во взгляде; как его голос становился ниже, когда мы оставались одни; как я когда-то верила, что под драконьей суровостью есть место, где мне позволят быть не полезной и не достойной, а просто любимой.

Я подняла ладонь между нами.

— Не говори так, будто имеешь право.

Он посмотрел на мою руку.

— Я имел это право три года.

— И сжёг его собственными руками.

Пепел вспыхнул.

Не ярко, не красиво, не торжественно. Он просто поднялся над кожей тонким серебристым дымом, в котором алые прожилки сложились в круг. Кайрен отступил на полшага, но тут же сжал кулаки, будто злился на себя за этот непроизвольный жест.

— Останови это.

— Я не управляю им.

— Тогда научись.

— Чтобы удобнее было вернуть тебе?

— Чтобы не разрушить всё вокруг.

Я опустила руку, но пепел не погас. В комнате стало теплее. Не душно, не опасно, а так, будто невидимый огонь встал за моей спиной, не давая мне снова отступить.

— Всё вокруг разрушилось не из-за меня, Кайрен. Всё, что сгорело в Палате, ты сжёг собственными руками. Ты потребовал развода. Ты назвал меня недостойной. Ты не дал мне полной записи. Ты позволил Илларе стоять рядом. Ты протянул руку к пеплу, потому что даже после сожжения решил, что клятва должна вернуться к тебе. Так почему теперь я должна чинить то, что ты разбил?

Он смотрел на меня долго.

И впервые за всё утро не нашёл приказа.

Только потом сказал:

— Потому что если ты не вернёшься, они придут за тобой.

— Кто?

— Те, кому выгодно, чтобы это дело закрыли до третьего удара.

Слова прозвучали слишком резко, чтобы быть просто угрозой.

Я всмотрелась в его лицо.

— Ты меня предупреждаешь или пугаешь?

— И то и другое.

— Как удобно.

— Мирана…

— Нет. — Я покачала головой. — Ты не можешь сначала сделать меня виновной перед всеми, а потом прийти и использовать опасность как повод вернуть меня под свой контроль.

Он шагнул к двери, будто хотел открыть её и уйти, но остановился.

— Под контроль? — переспросил он. — Ты думаешь, я хочу именно этого?

— А что ещё? Ты ни разу не спросил, хочу ли я в дом Дарров. Ни разу не сказал, что вернёшь мои вещи. Ни разу не признал, что Сайла не имела права забирать мои письма. Ты пришёл и сказал: должна. Верни. Поедешь.

Каждое слово ложилось между нами, как камень.

Кайрен медленно повернулся обратно.

— Твои письма будут возвращены.

Я усмехнулась.

— Великодушие главы рода?

— Приказ.

— Вот теперь верю.

В его глазах снова мелькнуло золото, но оно погасло быстрее, чем раньше. Может быть, потому что он устал за ночь. Может быть, потому что впервые начинал понимать: прежняя Мирана, которая проглатывала холод ради мира в доме, осталась в Палате вместе с его уверенностью.

— Я приеду в Палату сама, — сказала я. — До третьего удара.