Быки его, когда он, как обычно, хотел приблизиться, разбежались, а стоило ему проявить настойчивость, как они лягались или угрожали ему рогами. Они больше его не узнавали!

В итоге старый герреро, не колеблясь, пожертвовал своими штанами…

Я проделал аналогичный опыт в конце длинного перехода; с тех пор, как я сменил свои шорты на брюки и вновь принял человеческий вид, ослики, до этого очень меня любившие, объявили мне бойкот.

Жилище — понток — здесь обмазывают глиной и коровьим навозом. Оригинальная традиция не претерпела изменений, и понтоки строят на круглом основании: северная половина хижины принадлежит женщинам, южная — мужчинам. Дом вождя находится на востоке, лицом к священному огню, который поддерживает его старшая дочь. Вождь обязан пробовать молоко перед тем, как распределить его между своими подданными.

Этот вождь, Живой Мукуру, происходит, как здесь считают, непосредственно от первого Мукуру, жившего в древние времена, и избирается советом мудрецов. Обычно это младший брат предшественника или сын его самой старшей сестры. В других племенах, где я наблюдал тот же принцип наследования, обычай этот объясняли очень просто: он препятствовал возможному нарушению супружеской верности женой умершего. В случае прелюбодеяния у се сына не было бы ни капли династической крови, тогда как у брата вождя таковой все сто процентов, а у племянника — пятьдесят.

Вероятно, это правило является отчасти пережитком матриархата^[6]. У герреро и теперь женщины играют важную роль во всех социальных вопросах. В религиозных же делах мужчины сохранили всю власть.

Своего верховного бога Ньямбо, или Ньямби, они считают заступником за живущих.

По случаю ритуального обрезания мальчиков устраивают публичную церемонию. При половом созревании зубы стачивают до-остра. «Драгоценные быки» весьма своеобразно принимают участие в свадебных торжествах: их моча служит очищающим окропленном.

Герреро приняли язык байту, и поэтому многие этнографы относят их к банту, что, по моему мнению, ошибочно.

Бедные дамара^[7]

Они обитают в районе, находящемся южнее нашего маршрута. И кроме того, образуют многочисленные островки среди герроро, на севере, в Каокофелдо, и среди готтентотов. Всего их здесь 44 тысячи.

Когда-то они только охотились и занимались собирательством. Потом постепенно разделились на горных и равнинных жителей; первые остались верны охоте, вторые пристрастились к разведению коз. Их низший клан, так называемые клип-кафры, до колонизации определенно был в рабстве у господствовавших племен.

У дамара вид настоящих негров: очень черпая кожа, характерные черты лица. Тем не менее их нравы, их исконное охотничье признание, их искусство собирания плодов роднят их с бушменами. Этнографическая проблема остается пока нерешенной и от этого делается еще более интересной. Что же касается языка, то они переняли язык готтентотов.

Их полусферические шалаши из ветвей деревьев расположены вокруг костра. Огонь величают тем же самым титулом, что и восходящее солнце.

Матери к моменту совершеннолетия своих дочерей делают им насечки над грудями. Отцы при обряде инициации обмазывают мальчиков кровью, взятой из сердца животного. Родители заключают между собой соглашения с целью женить своих детей, по спрашивая согласия молодых. Обязательства, впрочем, не жесткие: хорошие друзья могут меняться супругами…

Бог Гамаб — близкий родственник готтентотского Цуй-Гоаба. На небе, «по ту сторону звезд», согласно поверью дамара, он окружен плеядой покойников, которых называют «гага». За их могилами на земле благоговейно ухаживают. Исступленные позы колдуна, когда он обращается к Гамабу, мало отличаются от соответствующих действий его бушменского собрата.

Дамара были рабами не только герреро, но и нама. Один из моих знакомых готтентотов в Калахари обратился в моем присутствии к бедному дамара, попавшемуся нам в пустыне, крикнув ему: шу дама («дерьмо дама»). Впрочем, я и раньше слышал это презрительное прозвище. Готтентот невинно ответил на мой упрек: «Но все их так называют!»

Немцы окрестили их клип-кафрами, или скальными кафрами, а горные кланы назвали клип-шпрингерами, или скальными прыгунами. Один суровый зарейнский охотник, прижившийся в Юго-Западной Африке, рассказывал мне, как однажды, преследуя бабуинов где-то на обрывистых склонах, подумал, что слышит сухой, хрипловатый лам этих больших обезьян. Он был уверен, что бабуины совсем близко. Тогда он осторожно полез вверх. Однако он выбрался к двум пещерам испуганных дамара, которые, увидев, что подходит белый человек, испугались и сигнализировали из одной ниши в другую, подражая, чтобы не выдать себя, бабуинам.

Страх и вызвал когда-то бегство наивнейших дамара в возвышенные районы. Они болезненно суеверны и вообразили, что им угрожают враждебные силы, похищающие и поедающие их детей.

СИЛЬНЫЙ НАРОД ОВАМБО

Бантуязычные овамбо (300 тысяч человек; обитают немного севернее герреро). Их история почти но отличается от истории герреро. Иммиграция обеих групп произошла в одно и то же время, или примерно в одно и то же. Черты лица овамбо также обнаруживают «иностранную» тонкость.

Как мне дать типичный образ овамбо — каким он был в чистом виде? Где найти свидетелей той эпохи? Я сравнительно мало путешествовал среди овамбо, хотя и привез в Париж очень хорошие образцы их искусства. Итак, к кому обратиться?

Еще немного истории

Прежде всего я вспоминаю старого хранителя минералогического и археологического музея в Виндхуке — Целле. Немцы, живущие здесь и после передачи Юго-Западной Африки под мандат Южно-Африканского Союза, остались верпы своим традициям и своим привычкам. Англичане и буры приняли их такими, какие они есть, и всегда обращаются к ним «герр» вместо «мистер» или «сэр».

Любознательный, с методическим складом ума, герр Целле, едва услышав какой-либо мой вопрос, направлялся маленькими шажками к степному шкафу и вытаскивал вещественные доказательства: рапорты, заметки, написанные от руки или на машинке, переписку самых различных корреспондентов. Он хранил и быстро находил все.

Однажды, вернувшись из Калахари, из экспедиции, ставившей себе задачей разыскать развалины забытого города, перестав, и не без основания, верить в его существование, я сидел с ним и беседовал. Память герра Целле вдруг прояснилась:

— Подождите минутку… у меня должна быть бумага на этот счет…

И он откопал письмо некоего Конрада Раста от 12 июля 1950 года, где сообщалось, что герреро по имени Кападжа будто бы видел в пустыне Калахари какие-то руины и собирал старинную глиняную посуду у магонов^[8]. Потом он рассказывал об Овамболенде.

То, что я узнал от него, стоило больше призрачного свидетельства о забытом городе! Герр Целле располагал солидными документами, которые собрал в моем присутствии в точение нескольких минут. Разнообразные по размеру листки он тасовал, словно игральные карты. Потом заговорил сначала глухим, потом все более крепнущим голосом:

— Кажется, сэр Фрэнсис Голтон был одним из первых, если не самым первым, кто отважился проникнуть к овамбо. Это было во время его экспедиции 1851 года… К несчастью, он им слишком убедительно продемонстрировал достоинства своих ружей. Овамбо сомневались в этих достоинствах, ссылаясь на то, что за полотом пуль нельзя проследить, как за полетом их дротиков! Ах, эти охотники!.. Лучше бы Голтон не пытался ошеломить овамбо, потому что с тех пор начался активный ввоз оружия в Овамболенд.

В моих бумагах есть сведения об отчаянном вояке — вожде Мандуме. Смельчак! Опьяненный арсеналом имевшихся у него старых ружей, включая сюда те, что изготовляли его ловкие кузнецы, он осмелился атаковать португальцев в Анголе, правда, безуспешно.

Это было уже тогда, когда Южно-Африканский Союз решил установить первую веху протектората: в 1917 году майор Мэннинг, комиссар по делам туземцев, обосновался в Опдангве. Именно он спровоцировал Мандуме, нарушив недавние обещания бескорыстной дружбы. Мэннинг же срочно вызвал военные подкрепления. Мандуме сначала только смеялся над комиссаром. Но не тут-то было: прибывшие вскоре солдаты разбили его отряд, а сам Мандуме был убит в бою.