– Ваше величество, если кровь этой покойницы имеет силу, то нам стоит хотя бы забрать и сжечь труп, чтобы не достался каким-нибудь колдунам. А если кровь силы не имеет, то мы просто обретем покой. В любом случай, эксперимент будет полезен…

– Хотите выпить? – Минерва тронула шприц носком туфли.

– Ваше величество, боюсь, что и здесь фрейлина права: испытав на одном из ближних вассалов, вы навлечете на себя подозрение.

– Тогда к чему вы ведете? Найти преступника в темнице, влить в него кровь колдуньи… Тьма, чем я буду лучше Мартина Шейланда?!

Капитан мотнул головой:

– Я не об этом, ваше величество… Я вот о чем: простите леди Тальмир. Она не желала вам зла.

– Напрасная уверенность! Вы просто не слышали наш прошлый разговор. Фрейлина попросила у меня много денег и ленное владение с титулом. Попросила так настойчиво и жестко, что вернее сказать – потребовала. Отказалась назвать причины. Затем опустилась до подслушивания! Сидела у какой-то щели и слушала мой разговор! Могу ли я знать наверняка, что фрейлина все еще служит мне? Возможно, она уже продалась кому-то, или стала жертвой шантажа. Может, затея с кровью – вовсе не ее задумка, а чья-то провокация. Кто-то из моих врагов, возможно, только и ждет, что я соглашусь, а после обзовет меня колдуньей и подругой Кукловода!

Шаттэрхенд оробел, как и всегда, встречаясь с логикой Минервы. Владычица мыслила слишком изощренно, изо всего умела сделать выводы, притом абсолютно логичные. Однако сегодня именно в безупречности ее мышления капитан чувствовал изъян. Нечто о том, что люди – не Праматери. Люди ошибаются, делают глупости и подлости, часто вовсе не со зла, не по расчету, а лишь потому, что далеки от идеала. Прощение – единственный способ принять свое и чужое несовершенство; не прощать – значит, спорить с богами и отрицать человеческую природу.

То была слишком мудреная мысль для капитана гвардии, он не осознал ее полностью, а лишь прошел по краю, и тщетно поискал слова, чтобы выразить. А владычица тем временем сказала:

– Впрочем, другое плохо… Вы правы: вряд ли фрейлина переметнулась, не такой она человек. Но простить ее все же не могу. Я слишком устала прощать, вот в чем дело. Слишком многие причиняли мне зло: Сибил Нортвуд, приарх Альмера, братья Шейланды. И всякий раз я не могла отомстить. Сибил исчезла, приарх недосягаем, Шейланды под защитой Ориджина… Всегда есть весомая причина, вынуждающая стерпеть и утереться. Как же я устала от того, что слаба, а враги – безнаказанны! Если есть в человеке запас прощения, то мой исчерпан до дна. Серебряный Лис выпил последние капли. Скорее всего, фрейлина виновна лишь в том, что выбрала неудачный день для своей выходки. Но даже эту малую оплошность я не могу простить.

Столько горечи звучало в словах Минервы, что душа капитана наполнилась состраданием. А следом пришло бессилие: ничего тут не поделаешь. Жизнь часто горька, и самое мудрое, что можно сделать, – смириться.

– Да, ваше величество, – осторожно сказал Шаттэрхенд, чувствуя разом свою правоту, слабость и трусость.

– Благодарю, капитан. Очень ценно, что вы меня поняли… Ах, да: само собою разумеется, найдите и устраните возможность подслушивания.

– Конечно, ваше величество.

Он забрал шприц – не оставлять же эту дрянь, – и ушел.

Капитан не знал, что делать с бессильем и тоскою. То и другое он ощущал очень редко, и по неопытности не имел защиты. Вполне возможно, демон тоски побудил бы его напиться вдрызг или с кем-нибудь подраться. Но, к счастью, капитана отвлек неожиданный рапорт:

– Лейтенант Август Мейс по поручению капитана Уитмора. Имею устное сообщение для владычицы.

Этот молодой лейтенантик был самым прославленным неудачником лазурной гвардии: рота под его командованием потеряла достояние Династии. Преступных действий Мейса протекция не обнаружила, потому его не вышвырнули к чертям, а просто выслали в Маренго. Теперь он явился ко двору.

– Какое еще сообщение? Вы не можете знать ничего, что достойно ее ушей!

Лейтенант повторил:

– Капитан Уитмор передал известие. У него для ее величества крайне важные сведения.

– Давайте пакет.

– Сообщение устное. Капитан Уитмор не доверился почте.

– А сам он где?

В отличие от Ме йса, Уитмор был добрым служакой, но крайне не вовремя выпил чаю. Отравился, месяц пролежал в лазарете, а потом взял долгий отпуск по состоянию здоровья и отбыл в свое имение.

– Капитан Уитмор в Маренго. Он просит ее величество тайно приехать туда. Сведения секретны, можно только с глазу на глаз.

Шаттэрхенд уточнил:

– Вы с ним, как бы сказать вежливо, очумели? Он дал себя отравить, ты спустил триста Предметов, а теперь думаете, что можете о чем-то просить ее величество!

Мейс покраснел до корней волос:

– В них-то и дело. Ну, в Предметах. Мы кое-что смогли…

– Вы нашли Предметы?! Быть не может!

– Не нашли, – согласился Мейс. – Но правда, ее величеству лучше приехать в Маренго. Клянусь Праматерью, она не пожалеет. Капитан Уитмор и майор Бэкфилд едут туда из Альмеры, они располагают…

– Бэкфилд будет в Маренго? – Один звук этого имени развеял тоску Шаттэрхенда. – Я доложу императрице. Надеюсь, она не откажется от путешествия.

Май 1775 г. от Сошествия

Спустя три дня

Маренго, дворец Тишины

Мелкого гада звали Птичник. Был этот парень дворянином, еще и первородным, да с дипломом из университета: шутка ли – заведовать всею почтой летнего дворца! Носил тройное имя – свое, мамино, бабкино. Однако был он мелкий гад, и звали его Птичник.

– Здоров, приятель, – бросил ему Бэкфилд, а сам плюхнулся в кресло. – Устрой мне винца.

– Сию минуту, господин майор! Только скажу, как рад вас видеть, и сразу же налью. Вам какого – белого, красного?

– Мне – лучшего.

Мелких гадов, в отличие от гадов крупных, майор Бэкфилд ни капли не уважал. Питал к ним заслуженное презрение, хотя порою видел их полезность. Нынешний случай был именно таков.

– Вот, господин майор: амино из Леонгарда, пятилетняя выдержка, самое лучшее!

Небрежным движением Бэкфилд смахнул бокал на пол.

– Амино – дешевка. Дай то, что пить можно.

– Виноват, у меня же не винный погреб… Имею что имею, а чего нет – того не найду…

Однако Птичник пошарил в шкафу за чернильными склянками и извлек бутылку с зеленым медведем.

– Есть вот нортвудский ханти… Коли вам по вкусу…

– Давай.

Птичник наполнил кубок и спросил, будто между прочим:

– Как ваши недоразумения с лордом-канцлером? Надеюсь, полностью улажены?

Ах, паршивец, угрожать вздумал! Взять бы тебя за холку и припечатать носом об стол…

Впрочем, Бэкфилд пребывал в радостном настрое и не имел желания злиться.

– Коль так заботишься обо мне, приятель, могу тебя осчастливить. Я привез ее величеству такой подарок, что полковничий мундир для меня, считай, уже скроен. А теперь отправлюсь в Фаунтерру и привезу подарок лорду-канцлеру – да такой, что он меня обнимет, как брата.

– Вы наполнили меня радостью, господин майор!

– А ты наполни мне кубок. Видишь – пустеет. И закусок дай – сыру, ветчины.

Птичник захлопотал вокруг Бэкфилда.

– Как я рад, что вы вернулись, господин майор. Так долго вас не было, уже все заволновались… Где только вы пропадали? И что за дар для ее величества? Поди, какая-нибудь драгоценная диковинка…

– Ага, – бросил Бэкфилд с набитым ртом.

– Когда вы приехали сюда – ну, зимою – я очень встревожился. Ведь у нас порт, корабли, и все больше на юг. А времечко-то страшное было, и я подумал грешным делом: уж не бросает ли нас господин майор? Не улетает ли, как ястреб, в дальние теплые края?..

– А ястребы – перелетные?

– Взаправду-то кто их знает… Но если судить поэтически, то что угодно может упорхнуть: деньги, удача, девица. Взять хотя бы медвежью леди: была – и ффить, не стало!