Однако логика развития конфликта уже изменила мнение Ивана Грозного о перспективах войны в Ливонии, и вопрос о дани стал неактуальным. К тому же 60 000 талеров по мере передачи их в Ливонии от одной инстанции к другой непостижимым образом превратились в 40 000. Их доставили Ивану Грозному уже после взятия Нарвы. Ливонский хронист Ф. Ниенштедт сетовал: «Но московит не хотел принять их, а сказал, что у него денег довольно: он приобрел в Ливонии более, чем стоимость этих денег».^[206] Послы вернулись ни с чем, а возвращенную ими сумму присвоил себе магистр, заявив, что они все равно были собраны на нужды ордена.^[207]

Почему же Иван Грозный изменил свою концепцию ливонской кампании? Эти изменения были связаны прежде всего с ситуацией вокруг Нарвы.

«Нарвское взятие» как перелом в войне

Нарва не была целью похода русских войск в январе 1558 г., хотя татарские и дворянские отряды и действовали в ее окрестностях. Однако именно бассейн р. Наровы был той территорией, в борьбе за которую между русскими и ливонцами десятилетиями, а то и веками копились взаимные претензии, обиды, амбиции. И начавшаяся война давала возможность их безнаказанно выплеснуть. В марте 1558 г. начинаются регулярные стычки жителей Нарвы и Ивангорода. Они быстро приобретают радикальный характер. Перестрелки горожан через реку Нарову превращаются в артиллерийскую дуэль двух крепостей.

От Ивана IV приехал дьяк Шестак Воронин с приказом — бомбардировать Нарву.^[208] По свидетельствам ливонских источников, видимо, преувеличенным, ежедневно в Нарву летело до 300 каменных ядер весом до 6,5 пудов! Денег для обороны не было, бургомистр Крумгаузен для найма солдат даже конфисковал купеческие товары на сумму 8000 марок.^[209] Но времени, чтобы истратить эти деньги, у городского главы уже не осталось.

Видя, что события принимают дурной оборот, нарвцы, видимо, спасая свои торговые дела, в апреле вступают в переговоры сперва с ивангородским воеводой, а затем с Москвой. Посольство выразило готовность выйти из ливонского подданства и присягнуть русскому царю. Примечательно, что горожане Нарвы одновременно послали гонцов с просьбой о принятии в подданство в Москву и в Брюссель, где находился Филипп II, муж английской королевы Марии. Собственно, ничего необычного в этом не было — в это время многие торговые центры гибнущей Ливонии, такие как Рига, Ревель, искали покровительства и подданства у иноземных монархий — Швеции, Дании, Священной Римской империи.

Здесь между дипломатами возникла ситуация взаимного непонимания, вытекавшая из разницы политических культур. Русская сторона трактовала заключенное соглашение следующим образом: «И царь, и великий князь ругодивцов ратманов и посадников и буймистров и полатников и всю землю Ливоньскую пожаловал, взял в свое имя и на том дал жаловалную грамоту, какову быти им к государеву жалованию; а Яким и Захар (Иоаким Крумгаузен и Арндт фон Деден. — А. Ф.) за всю землю Ругодивъскую государю крест целовали, что им служити государю и городы здати и иново государя не искати мимо царя и великого князя».

Здесь мы видим, что в глазах Москвы присоединение земли к Русскому государству есть великая милость для этой земли, «жалование». Оно оформляется священной клятвой (крестоцелованием), главное в которой — обещание не искать другого государя. С этого момента любой поступок жителей Нарвы, идущий вразрез с волей Ивана Грозного, квалифицировался как ложь и измена, «лукавство».

В Ивангород были присланы войска, которые должны войти и встать гарнизоном в новом государевом городе — Ругодиве (так русские называли Нарву), поскольку «повеле государь беречи их от маистра». Но русские с возмущением обнаружили измену: жители Нарвы тайно послали за подмогой в Ревель (Колывань). По словам Степенной книги, этот отряд был наголову разбит, чем было достигнуто первое торжество над клятвопреступниками.^[210]

На самом деле все было несколько иначе. Нарвцы воспринимали свои обязательства не столь серьезно и считали себя вправе и в дальнейшем выбирать себе господина по своему разумению. Группа горожан не поддержала решение о переходе в подданство Москвы, то есть, с точки зрения русской стороны, действительно совершила «измену». В апреле на защиту Нарвы прибыл отряд ревельского командора Зеегафена, присланный орденским коадъютором Г. Кетлером по просьбе горожан, раздумавших подчиняться Москве. Но после небольшой стычки с ивангородскими войсками ревельцы отказались защищать Нарву и ушли в свой город. С фогтом фон Шнелленбергом остался только Зеегафен и несколько солдат. Командор оставил отчет о падении Нарвы, благодаря которому нам известны некоторые подробности драматических событий мая 1558 г.^[211]

И мая в Нарве случился пожар. Согласно большинству источников, загорелся дом парикмахера Кордта Улькена, затем огонь перекинулся на соседние дома. Вместо того чтобы тушить пламя, жители Нарвы, по словам Зеегафена, бросились укрываться от огня в замке, кто не успел — хоронился в крепостном рву. Решив, что начался штурм, пехота построилась на городской площади и заняла позиции у ворот, но, так и не дождавшись нападения противника, от огня и дыма кнехты ушли в замок. По Реннеру, Г. Кетлер послал тушить пожар шестерых конников, остальные должны были следовать за ними. Но второй градоначальник, Герман Моелен, отослал их, сказав, что все потушено.

Пожар кинулись тушить ивангородцы и московские войска, спасавшие от огня «свой Ругодив». Через Нарову переправлялись наспех, чуть ли не на выломанных дверях, бревнах и т. д., при этом были «яко ангелом носимы». Через Русские (Водяные) ворота у замка вошли отряды под началом А. Д. Басманова и Д. Ф. Адашева, через Колыванские ворота — И. Бутурлина. Помимо борьбы с огнем, русские сразу же открыли артиллерийский огонь по замку из ливонских орудий, которые они нашли брошенными на городских стенах. Рыцарям же ответного огня организовать не удалось — при первом же выстреле на артиллерийской площадке башни Герман орудие взорвалось, нанеся вред всей позиции. Если верить Реннеру, кнехты дважды отбрасывали русских от стен города. В третьем штурме уже было убито 100 русских, но тут пожар сделал оборону города совершенно невыносимой, и немцы сами оставили позиции.

По Зеегафену, переговоры с осажденными в замке горожанами и отрядом рыцарей и кнехтов вел бюргер Бартольд Вестерман от имени воеводы Π. П. Заболоцкого. И. Реннер пишет, что инициатива переговоров исходила от русской стороны, а посредником выступал фогт Нейшлосса. Русские предложили всем, кто хочет, покинуть город с имуществом, которое люди смогут унести в руках. Для тех, кто останется, царь обещает выстроить новые дома. Осажденные ответили: «Отдают только яблоки да ягоды, а не господские и княжеские дома». Дальнейшие переговоры выявили разницу менталитета: ливонцы утверждали, что нападение на Нарву незаконно, так как еще не закончились московские переговоры представителей ордена с Иваном IV. Заболоцкий в ответ сказал, что ему нет дела до переговоров, Нарву Бог наказал за грехи и дал ее в руки русским, и они не могут от этого отказаться.

По Ниенштедту, осажденные в замке защитники послали к коадъютору Г. Кетлеру, который был назначен орденом ответственным за оборону Нарвы. Но Кетлер встал лагерем в трех милях от крепости и ничего не предпринимал.^[212] Зеегафен описывает, что защитники спутали с рыцарями подходивший к Нарве отряд русских, и вспыхнувшая было надежда сменилась отчаянием. В цитадели было три бочки пива, немного ржаной муки, вволю сала и масла и пороху на полчаса стрельбы. С такими ресурсами сопротивляться было бесполезно. Начались переговоры о сдаче, ливонцы угрюмо наблюдали их завершение: русский воевода велел принести воды, при всех умылся и торжественно приложился к образу, с клятвой, что отпустит гарнизон замка и сдержит все данные обещания. Ночью начался исход из замка, к утру бывшие защитники Нарвы были в лагере Кетлера. Уцелевшие кнехты, рыцари, жители Нарвы, не пожелавшие оставаться с московитами, и отряд Кетлера ушли к Везенбергу. По Реннеру, русские работали день и ночь, укрепляя Нарву, в страхе, что ливонцы вернутся с подкреплением. Но никто и не пытался отвоевать Нарву…^[213] В русских рассказах о взятии Нарвы центральное место занимает чудо, связанное с неопалимыми иконами — некий немец бросил в огонь православные иконы, и от этого поднялся пожар во всей Нарве. То есть ливонцы согрешили, и Бог их наказал, а православным явил чудо и дал в дар Нарву. Ливония же осмыслила потерю Нарвы в традиционных для европейского средневековья категориях. Рига нервно требовала защиты от «monstrum septentrionale», как был назван Иван IV. Она тут же стала платежеспособной и была готова выслать в Вольмар 60 000 талеров — сумму дани, запрашивавшейся Иваном IV. Дани, которая б&ша уже неактуальной…