В XVI в. меняется роль Ганзы как силы, контролирующей балтийскую торговлю. Распад Ганзы на западные и восточные города был намечен еще во второй трети XV в. Их рассорила политика Дании и Голландии, дающих массу привилегий своим городам и экономически конкурирующих с восточногерманскими.[140] Торговые споры, сопровождавшиеся ростом контрабанды и пиратства, ослабляли Ганзу. Ливонские же города, входившие в Ганзейский союз, не обладали потенциалом, который позволил бы им самостоятельно контролировать прибалтийский сегмент северной морской торговли — для этого у них не было ни материальных возможностей (например, своего военного флота), ни. соответствующего масштаба. Чтобы сохраниться как торговые городские центры, они неминуемо должны были искать покровительства более сильных союзов или держав.
В конце XV в., после присоединения к Российскому государству Новгорода (1471–1478), а вскоре и Пскова (1510 г.), меняется характер ливонской торговли. В ливонских текстах она получила название «необычной торговли» (ungewolicke kopenschopp). Резко умалялась роль старых ганзейских центров — Риги и Ревеля. Рига ориентировалась в основном на торговлю по Западной Двине с Полоцком и другими центрами Великого княжества Литовского, а вот Ревель после закрытия в Новгороде Ганзейского двора пострадал сильно. У него и оставалась только возможность торгового взаимодействия через Выборг. В ответ на арест своих купцов Ганза пыталась ввести против России что-то вроде санкций — запретить или резко ограничить торговлю. Торговые отношения прервались. А. Л. Хорошкевич указывает, что, согласно официальным документам, новгородско-ливонская торговля была прекращена в 1494–1514 гг., а псковско-ливонская — в 1501–1514 гг.[141] Н. А. Казакова и Р. Кентманн в качестве даты возобновления русско-ганзейских торговых отношений называют 1514 г., а русско-ливонских — 1509 г.[142]
Проводником торговой политики как главный ганзейский город региона выступал как раз Ревель. К его изумлению, пограничные ливонские города — Дерпт и особенно Нарва — вместо ограничения торговли с восточным соседом перевели потоки торговли с русскими на себя. Сутью и источником прибыли для ливонских городов был их посреднический характер: русские должны были иметь дело только с посредниками, отгружать свои товары только строго определенным лицам и конторам, а те торговали ими дальше. Это было выгодно ливонцам и куда менее выгодно русским. Теперь же и Дерпт, и Нарва, и Первое, и другие ливонские города открыли для восточных славян возможность прямой торговли — и русские купцы буквально хлынули в Ливонию. В крупных городах уже с XIII в. существовали «русские концы», расцвет которых пришелся на XV в. — районы, заселенные ремесленниками и купцами, с православными церквями, складами и т. д. Они начинают торговать непосредственно на ливонских рынках, а в случае, если им пытались запретить это делать, — сами занимаются мелкой контрабандой и перепродажей, когда на рынках местные торговцы продавали от своего имени принадлежащий русским товар.
Это меняло всю картину — Ганза и «блюдящие старину» ливонские торговые города оказались не у дел, а процветали не желавшие соблюдать «европейские санкции» приграничные ливонские центры.[143] На призывы к «немецкому единству» они реагировали плохо — побеждала жажда наживы. Неизвестно, куда бы завела эта ситуация, если бы не разразившаяся война. Но в любом случае прибалтийский мир уже никогда не стал бы прежним.
Меняется и политический контекст на Балтике. В 1523 г. распалась Кальмарская уния — союз Швеции и Норвегии под главенством датской короны. Швеция, долгие годы воевавшая за независимость, наконец-то ее добилась. Она вышла на балтийскую арену как полный сил и энергии молодой хищник, ищущий, кого бы сожрать. Ливония подходила идеально. Ее подчинение означало бы существенный шаг по превращению Балтики в «шведское озеро». Датчане же были также не прочь восстановить свои ливонские владения.
О роли России в грядущей судьбе Ливонии уже говорилось. Присоединение к ней Новгорода и Пскова разрушило весь треугольник прибалтийского «мира-экономики». При этом в Ливонии, похоже, не совсем понимали, что политику с Россией надо строить иначе, чем с Новгородской или Псковской республиками. Как ни парадоксально, но в арсенале ливонских правителей оставались такие инструменты, как угрожать России войной или экономическими санкциями. Это было бы возможно и действенно в отношении новгородских и псковских соседей, но очень наивно в адрес Москвы. Ливония здесь была похожа на ребенка, не понимающего, с каким огнем он балуется.
Дурную шутку сыграла и уже сформировавшаяся привычка ливонцев к спекуляциям на «русской угрозе». Ее воспринимали именно как лозунг, политический фон, лексику «хорошего тона» — политики должны ругать русских, говорить об их варварстве и угрозе «христианскому миру» и цивилизованному человечеству. Но мало кто при этом думал о том, что «русская угроза» серьезна и может воплотиться в реальный конфликт с хорошо предсказуемыми последствиями. Во всяком случае, вплоть до русского вторжения в январе 1558 г. для его предотвращения не делалось ничего, кроме пустопорожних пафосных разговоров.
Сравнивая судьбу Ливонии с соседними странами, следует согласиться с мнением М. Б. Бессудновой, что выживали государства, которые смогли централизовать власть и утвердить сильное монархическое правление.[144] Например, так было в России, Швеции, в Речи Посполитой в момент ее наивысшего военного триумфа при Стефане Батории (1576–1586) и т. д. То есть Ливонию могло спасти превращение магистра в короля с сильными властными полномочиями. Но на практике это оказалось невозможным: магистр делил власть с гебитерами и капитулом, ливонские ландесгерры-епископы никогда бы не согласились ему подчиниться, а города все больше поднимали голову по мере распространения Реформации. Учет интересов всех сторон вел к ослаблению Ливонии как целого.
Сегодня ученые высказывают точку зрения, что у Ливонии были шансы реорганизовать свое внутреннее устройство, приспособить его к веяниям времени и тем самым избежать трагического конца. Шаги к спасению своей страны делал Плетенберг, но судьба не дала Ливонии «второго Плетенберга», а его последователи с ситуацией не справились. Если бы они не столкнулись со столь превосходящими в военном отношении врагами, был бы шанс. Но история распорядилась иначе.
Если помещать историю Прибалтики середины XVI в. в европейский контекст, то происходившее можно в какой-то степени сравнить с Итальянскими войнами 1494–1559 гг. Это были войны, по определению Р. Маккенни, по привязыванию «карликовых государств» к новым монархиям.[145] Собственно, аналогичный процесс происходил и в Ливонии. Она была карликовым государством. Все принципы, на которых строилась жизнь этой страны в XIII–XV вв., утратили свою актуальность. На раздел Прибалтики претендовали новые европейские монархии — Швеция, Польша и Литва, Дания, Россия. Кончится все для Ливонии ее разделом и привязыванием разных частей к разным государствам.
Таким образом, главной причиной гибели в XVI в. Ливонского государства было изменение исторического контекста — как говорится, «Ливония созрела». Она не смогла найти свое место, геополитическую нишу на новой карте Центрально-Восточной Европы. Слишком много соседей-хищников с алчностью смотрели на богатые прибалтийские земли. Ее судьба была предрешена.
Неправильные выводы магистра Плетенберга
В 1495 г. с нападения русских войск на Выборг началась русско-шведская война. Она продемонстрировала Ливонии, насколько хрупким оказывается ее нынешнее положение и насколько возрос военный потенциал ее восточного соседа. Правда, магистром Вольтером Плетенбергом из этого были сделаны неправильные выводы. Он стал искать не мира с Россией, а союзников против нее на случай военной конфронтации.
В 1497 г. Пруссия выступила с так называемым «планом магистра Вильгельма фон Изенбурга» — проектом создания антирусского военного блока из Дании, Швеции и Ливонии. Плетенберг его поддержал. Ливонцы были в ужасе от происходившего в 1498 г. на русско-ливонской границе. Открытой войны вроде бы не было. Но вблизи границы периодически дислоцировались московские полки, двигающиеся на шведский театр военных действий. Они вели себя без особой деликатности, не считаясь ни с линиями границы, ни с какими-либо договоренностями.
