«Я тебя насквозь вижу, Пишта. Недаром ты ко мне примазался: что-то тебе от меня нужно».
Но я не сплоховал. Идём мы берегом реки, а я соловьём заливаюсь. Сперва рассказал о Шани Сасе, какие штуки он на уроках проделывает, потом мы поговорили о Моржи, а потом с исключительной ловкостью я подвёл разговор к фотографии.
— Здорово, — говорю, — Лали Дока фотографирует. Я тоже сделал несколько снимков… Ещё в прошлом году… Лали мне свой аппарат давал. Ничего получилось, неплохо. Я их сам проявил и сам отпечатал. У Лали. На будущий год обязательно запишусь в фотокружок.
Я заливаюсь и заливаюсь, а папа подозрительно помалкивает. Потом он поднял на меня глаза, просверлил до самых печёнок и как будто там всё увидел.
— Бьюсь об заклад, Пишта, что ты позвонил корреспонденту и склонил его на свою сторону.
Вот это был нокаут! От неожиданности я чуть не сел. Но теперь мне стало даже легче — не надо больше хитрить.
— Нет… не звонил… Я, знаешь ли… за ним побежал… Удивительно славный человек!.. Говорит: «Если брак, мы исправим дело, пришлём фоторепортёра… Главное, чтоб было готово до среды». Папа, послушай, для меня это очень важно. Разреши, пожалуйста…
Папа хмыкнул и ничего не сказал. Потом мы с ним говорили о другом.
Рыба в этот раз здорово клевала. Даже я не скучал, а папа просто развеселился — очень хороший был улов. К вечеру мы шагали домой, весело размахивая сумкой, полной добычи.
А дома он сам заговорил о снимках и очень сурово на меня смотрел.
— Послушай, Пишта! Снимки для газеты — штука серьёзная. Это не забава с карбамидной смолой. Не вышло — ты забыл, и точка. Меня удивляет беспечность корреспондента. Как он мог поручить такое ответственное дело мальчишке!
— Папа, не беспокойся. Я не испорчу. Папа, поверь…
— Ну ладно. Но если снова получится чепуха, стыдно будет не только тебе, но и мне. Запомни.
Одним словом, выгорело. Папа сдался, а я чуть не плясал и был уверен, что всё будет прекрасно. Мне не терпелось взяться за дело — руки просто зудели. Но был поздний вечер.
Лёг я спать и ночью строил всякие планы.
Какой я дурак, что попросил тогда тарогато! Лучше бы попросил фотоаппарат. А самое лучшее — велосипед, тогда и фотоаппарата не надо. Но фотоаппарата у меня нет. Где-то на шкафу валяется папин пластиночный аппарат, которым он снимал ещё до войны, когда был студентом. Не аппарат, а старьё, и папа давно уже говорил, что я могу его взять. Здорово, что я раньше его не взял, а то бы теперь он был сломан. Эту допотопную штуку даже сравнить нельзя с ФЭДом, но Лали недавно сказал — а Лали знает, — что аппарат подходящий, потому что передвижением фотокамеры можно очень точно навести фокус. Проверяется это пластинкой из матового стекла, а потом вместо неё вставляется фотопластинка. Если объектив хороший и фокус найден, то снимки получаются классные, как если снимаешь новым аппаратом. Только возни побольше. Ну и пусть, времени-то у меня хватает…
Пока я обо всём этом думал, захотелось мне пить. Я встал и отправился на цыпочках в кухню. И вдруг… Горит в столовой неяркий свет от настольной лампы, за столом сидит папа и что-то такое мастерит. Я пригляделся. Ну конечно! В руках у него тот самый пластиночный старичок. Милый папа!.. Он, конечно, догадался, каким аппаратом я собираюсь снимать, и вспомнил, что камера в нём прохудилась. И вот сидит ночью, один и заклеивает… А ведь утром ему на работу. Я знал, что после ремонта папа тихонько положит аппарат на то самое место, где он и до этого лежал. И я ему ничего не скажу, потому что папа не любит, когда замечают его нежность и заботу о нас. Он ещё может на меня рассердиться и тогда, чего доброго, не возьмёт на завод.
Утром я взял ломоть хлеба с жиром и вышел во двор. Тут же ко мне подбежала Моржи и давай возиться: сперва улеглась у моих ног, потом обежала вокруг, потом приласкалась. Но я вмиг догадался, что это не из-за хлеба. Просто Моржи пронюхала, что наклюнулось дело, и ей не терпелось его начать. Правда, опыты в лаборатории она провалила, но я не стал ей об этом напоминать и назначил помощником фоторепортёра.
Фотоаппарат был, конечно, на чердаке, как будто никто к нему и не прикасался. Но я сразу увидел свежую заплату.
Взял я аппарат, коробку с пластинками и кассеты. Сунул кассету под одеяло, зарядил в темноте пластинкой, чтобы не засветить, и стал поджидать папу. По правде сказать, я немножко побаивался, что он будет ворчать, но всё сошло гладко. Он сразу же позвонил директору завода, и директор согласился. Но мне не понравилось, как папа сказал: «Мой сын хочет сделать на заводе несколько снимков». Вот если бы он сказал, что мне дали задание из газеты, было бы намного лучше.
После обеда втроём — потому что Моржи тоже бежала с нами и дико виляла хвостом — мы отправились на завод. А в воротах опять тот противный вахтёр, который не любит меня пропускать. Но теперь я его не боялся — я же шёл по государственному делу. Входим мы с папой в ворота, а вахтёр в мою сторону и не смотрит. Я даже чуточку скис.
И всё-таки без битвы не обошлось. Из-за Моржи. Мы идём уже по заводскому двору, вдруг я смотрю — Моржи нет. Наверно, по дороге куда-нибудь завернула. Папа ушёл в свой цех, а я остался один, стою и жду. Ага, вон она бежит: пыхтит, отдувается. Подбегает, а противный вахтёр перед самым Моржиным носом взял да и захлопнул ворота.
— Пожалуйста, пропустите, — говорю я ему, — это моя собака.
— А по мне, хоть самого директора, — задиристо заявляет вахтёр, — не пущу на завод. Не полагается.
— Если хотите знать, я пришёл не просто так, а по делу. Мне газета поручила сделать снимки.
А он скосил на меня глаза, криво усмехнулся и говорит самым ехиднейшим голосом:
— Из газеты, значит. А пёс тоже газетчик?
Ну что с ним разговаривать! Всё одно что песни петь с лошадью. Пришлось отправить Моржи домой и работать без помощника.
Папа мне ещё дома объяснил, как обращаться с аппаратом: какую выдержку делать, когда диафрагмировать объектив и всякие другие вещи. Я всё запомнил и уверенно вошёл в папин цех.
Корреспондент просил сделать снимок дяди Букрича, потому что Букрич — ударник коммунистического труда. Поставил я Букрича куда надо, чтобы он регулировал реактор, и навёл аппарат. Один глаз прищурил, а другим всё время смотрел в матовое стекло и поворачивал камеру. До тех пор я её поворачивал, пока на стекле не появилось резкое изображение, что на лице дяди Букрича виден был каждый волосок. Жалко, что он не побрился для такого важного случая. Снимок должен получиться отличный, и редактору, наверно, понравится. Может, он даже не захочет работать с другими репортёрами, а только со мной.
Кончил я делать наводку, вынул матовое стекло, вставил на его место кассету, осторожно-преосторожно вытащил экран и поставил пластинку. Лицо дяди Букрича видно было только в объективе. Тогда я навёл аппарат ещё раз. При таком освещении выдержка должна быть, примерно, 1/25 секунды. Ставлю выдержку.
— Внимание, дядя Букрич, снимаю… Раз, два, три…
Все в порядке. Готово.
Точно так же я заснял весь цех, а потом самого лучшего рационализатора Бецу, когда он французским ключом подкручивал что-то в реакторе.
— Спасибо. Все снимки сделаны, — объявил я.
— Ты нам карточки потом покажи! — закричали рабочие.
— Обязательно покажу. Все получат по карточке.
Проявлять я пошёл к Лали Дока, потому что дома у нас никаких приспособлений для этого нет. Жалко, что Лали в лагере, он ведь на все руки мастер и здорово бы помог. Но ничего, как-нибудь справлюсь сам.
Дядя Дока встретил меня прекрасно. Сразу же отвёл в ванную, показал бутылки с проявителем и фиксатором и даже предложил помочь.
— Спасибо, не надо. Я сам.
Выключил я обыкновенный свет, включил красный, вложил в проявитель три пластинки и стал ждать. А самого так и подмывает посмотреть, что получилось. Но я даже передержал полминуты, чтобы было наверняка хорошо. И вот вынимаю первую пластинку, подношу к красной лампочке… Ничего не вижу, одна темнота. На второй и на третьей — тоже. Это ничего, подумал я, наверно, из-за красного света, и положил пластинки в фиксатор. Выну из фиксатора и тогда при обыкновенном свете увижу, что получилось. Вынул из фиксатора, посмотрел на свет — ничего. Одна чернота.
