— Ты не виновата, Ай. — Помню, сказал ей.
Она промолчала.
— Слышишь? Не виновата!
— Я котлету ей отдала!
— Котлету вообще-то я брал!
— Но я…
— Прекрати!
— Я не спасла. — Айку трясло. — Я просто… я даже не знаю, что нужно мне делать. Я пыталась…
— Ты сделала всё, что могла. — Я взял её тогда её за руку. — Мы оба сделали всё, что могли.
Она не отняла руку. Но и не сжала, как обычно, в ответ
Отстранено подумал, что Айке нужна когнитивная реструктуризация. Необходимо провести нормализацию переживаний с проработкой иррационального чувства вины…
Через три часа бесконечных допросов, перекрёстных тупых вопросов, полиграфа и множества непонятных суетливых движений меня в приказном порядке выдернул к себе Колдунов.
— Садись, Андрей. — Сказал он просто. И толкнул мне стакан. Наполовину пустой. — Пей.
Я сел.
— Только что говорил с особистом. Они как всегда не успели, слишком поздно дёрнулись искать повариху с раздачи. Нашли. Труп. Тот же цианид.
Колдунов, обойдя стол, взял со стола и насильно сунул мне стакан.
— Пей, говорю! Это приказ.
Водка зашла как вода. Я осторожно, зачем-то опасаясь как бы не стукнуть, не потревожить тишину, опустил стакан на самый краешек стола. Потом бережно подвинул его от себя. Стакан же как жизнь — такой же хрупкий. И совсем беззащитный…
— Ну и, само собой, копнули информацию об её окружении. Что успели за эти часы, конечно… — Генерал помолчал. Потом также молча плеснул и себе в стакан. — У неё единственная дочь. Ей на мессенджер пять часов назад пришла информация, что она была в группе заключённых, которых британцы использовали для активации Арбор Лоу. Удаленная информация.
Генерал посмотрел на стакан, на бутылку. И снова налил мне.
— Предполагают, что женщину подвели — это ты виноват. Сам понимаешь, что в СМИ сейчас творится, что по «русского монстра» вещают. Вот и подвели, чтобы отомстила как смогла…
— Понятно. — Говорить что-то ещё, объяснять, доказывать я ему не хотел. Абсолютно. Галку всё равно ничем из этого уже не вернуть. Остальное бессмысленно. Да и что детям сказать — я даже представить не мог! «Доча, сын — папа не сберёг мамку?»…
— Это не всё. — Колдунов ещё помолчал. Сидел, сжимая и разжимая левый кулак. — Экспертиза показала: цианид натрия. Безопасники и флакон от него нашли у нее в вещах. Заводская упаковка, 50 грамм. Произведен в Биллингеме. Промышленный реактив для добычи золота. Выпускают сотнями тонн. Смертельная доза — меньше миллиграмма. Оплачен криптой…
Он снова помолчал.
— Но, сам понимаешь, цианид натрия всё же не тот препарат, что можно купить в любом магазине…
Ну да, я отстранённо подумал, что британцы становились слишком очевидным «козлом отпущения». Вот только кому это нужно, кто основной бенефициар на этом игрище смерти?
— Вы думаете, Штаты?
— Не знаю. — Колдунов устало потёр лицо. — Аналитики в один голос твердят: слишком прямолинейно, слишком очевидно, слишком топорно. Как будто ребенок эту акцию спланировал. Но гениальный ребёнок…
Колдунов отхлебнул как чай. Закашлялся. Чертыхнулся как-то виновато.
— Андрюх… Если бы NATOвцы хотели убрать тебя, то выбрали бы что-то другое. Попроще. И понадёжнее. И, поверь, мы бы предотвратить ничего б не смогли. А тут — котлета, столовая, слишком много допущений, слишком явный британский след. Любительщина какая-то как в кино…
Генерал не вытерпел, отошёл к дальней стене. Постоял, посмотрел на неё. Потом вернулся.
— Но яд… яд-то профессиональный, Андрей! И шансов у твоей жены не было просто ни каких. Не вини врачей…
Потом устало вздохнул и пошел к двери.
— Или этот кто-то, Андрей, хотел, чтобы мы нашли этот след. Кто-то очень хотел, чтобы мы подумали на Британию. Или на Штаты. Может, конечно, и сами Штаты, чтобы подставить британцев за отказ в доступе к мегалитам. А может, вообще какая-нибудь третья сила, которую мы в этой спешке не способны учесть.
— Какая разница, Владимир Анатольевич? — Сказал я ему. — Гали-то всё равно теперь нет.
Колдунов смотрел на меня долго. Тяжело.
— Ты как, Левин?
— Нормально. Работать смогу.
Нет, я не врал. Во мне действительно что-то умерло. Я смотрел на генерала, и не чувствовал ни гнева, ни боли, ни желания мстить. Только холодную, всё разъедающую пустоту — Галя ушла. А я почему-то остался. Жить. И впервые не знал — зачем.
— Левин, мать твою! Она ушла, но ты-то, сукин сын, остался!
— И что?
— Дети, дурак, у вас остались… Дети! Так или иначе, Андрюха, метили они не в Галину, метили они в тебя!
— Ну и что? Лучше бы я ушел…
— Андрей… Аналитики считают, что, промахнувшись, они не остановятся! — Колдунов устало сел на скрипнувший стул. — Иди… Выживи. Выживи ради своей жены. Ради детей. И Айку хотя бы свою сбереги…
Глава 9
Сорванные маски
* * *
Исповедь
Тело Галины Сергеевны мне так тогда и не отдали. Сначала на экспертизу забрали, на вскрытие и анализы. Говорили: «Потерпи. Потом, Левин. Потом. Изучить надо»…
А потом вся жизнь уложилась в один день.
Вот и вышло, что виноват я перед Галей оказался дважды. И жизнь своим сумасшедшим лямуром с Айкой поломал, через себя преступить в этом долбаном проекте заставил. Не уберёг. И даже похоронить по-людски не удосужился.
Точнее — трижды…
Айка… День моя японочка тогда держадась. Как стойкий оловянный солдатик. И на бесконечных допросах. И на проверках. И даже в урывках работы новичков из второго состава страховать умудрялась.
А вечером… Вечером в номере железная Айка сломалась.
Сначала она как загнанный зверь металась по номеру, руки заламывала. Потом затихла и её прорвало — на очередном кругу метаний уткнулась в кровать, постояла, слепо глядя на непонятно откуда появившееся препятствие, а потом как сломанная кукла сползла на пол. Прямо мимо кровати.
Обхватила колени и стала говорить, говорить, говорить — будто плотину прорвало. Что это она виновна в смерти Гали. Что это она протащила её в проект, это её расчёты всему виной, её ошибки. Я пытался вставить хотя бы слово — она не слышала. Не хотела слышать. Её колотило так, что зубы выбивали чечётку, но она продолжала, не замечая этого!
Было больно. И смотреть. И ощущать те же аффекты. Хотелось вырваться из этой трясины. Забиться как страус головой в асфальт.
Профессиональный же рефлекс много повидавшего таких ситуаций психолога требовал срочно прекратить безумие вины второй моей женщины. Не дать Айке загнать себя в бесконечную петлю вины.
Я тогда опустился рядом, обнял её за плечи, заставляя прерваться и посмотреть мне в глаза.
— Айка. Я здесь. Посмотри на меня!
Не сразу. Но удалось. Затихла напряжённым зверьком.
— Давай вместе. Дыши. Вдох. Выдох.
Она дышала, как загнанный зверь. Рывками. То сбиваясь, захлёбываясь. То частя как пулемет. Но взгляд не отрывался, взгляд держался за меня! Это было важно. Она потихоньку возвращалась из того чёрного безумия, куда уже начала проваливаться.
— Андре… У меня никого не осталось. Понимаешь, никого!
Она плакала и частила, что у неё нет родных. И детей. Что ей уже как Христу — тридцать три — а внутри пустота. Что она всю жизнь она положила в науку, на долг, на служение, а теперь, умерев, и оставить после себя некого…
Я прижимал её к себе и гладил волосы. Молчал. Теория и практика психологии требовала — не обесценивай, не перебивай, дай выговориться. Стань жилеткой.
А потом Айка вдруг загорелась. Глаза высохли, голос стал быстрым, требовательным. Что она должна стать опекуном моих детей. Что мы обязательно переедем к ней в Японию. Там лучше климат, образование, перспективы. Она так вернёт Гале-сан часть долга. И за себя, и за меня. И нет — не опекуном. Усыновить! Усыновить и удочерить!
