— Надеюсь, — сказал Бильбо. — Так или иначе, я намерен повеселиться в четверг и сыграть свою маленькую шутку на свой лад.

— Что ж, надеюсь, ты будешь смеяться и через год в это же время, — сказал Гэндальф.

— И я надеюсь, что и ты будешь, — отозвался Бильбо.

Новая версия продолжается (со слов «и больше его в Хоббитоне не видели»):

Он бодро зашагал назад к своей норе и постоял с улыбкой, мгновение прислушиваясь к звукам веселья, что неслись из разных концов поля. Затем он вошёл. Он снял праздничную одежду, сложил и завернул в папиросную бумагу вышитый жилет с шёлковыми [> золотыми] пуговицами и убрал его. Затем он надел какую-то старую и неопрятную одежду^[13] и из запертого нижнего ящика (разящего нафталином) достал старый плащ и старый капюшон, что, казалось, были отложены так бережно, будто были очень драгоценны, хоть и были так истрёпаны непогодой и заштопаны, что первоначальный их цвет (вероятно, тёмно-зелёный) едва ли можно было угадать. Они были ему великоваты. Он положил на каминную полку большой пухлый конверт, на котором было написано БИНГО.

Он выбрал свою любимую толстую палку с вешалки в прихожей и затем свистнул. Из разных комнат, где они были заняты, появилось несколько гномов.

— Всё готово? — спросил Бильбо. — Всё упаковано [добавлено: и помечено]?

— Всё, — сказали они.

— Что ж, тогда тронемся. Лофар, ты, конечно, остаёшься [добавлено: для Гэндальфа]: позаботься, чтобы Бинго получил письмо на каминной полке в столовой, как только войдёт. Нар, Анар, Ханнар, готовы?^[14] Хорошо. Идём.

Он ступил за порог парадной двери. Ночь была ясная и тихая, и чёрное небо полно звёзд. Он поглядел вверх, нюхая воздух. «Какая прелесть! — сказал он. — Как чудно снова тронуться в путь — на Дорогу с гномами: вот чего я по-настоящему жаждал годами». Он махнул рукой двери: «Прощай», — сказал он. Он отвернулся от огней и голосов в поле и шатров и, сопровождаемый тремя спутниками, обошёл к саду с западной стороны Бэг-Энда и засеменил вниз по длинной отлогой тропе. Они перепрыгнули низкое место в изгороди внизу и пустились по лугам, прошелестев, как ветерок в травах.

У подножия Холма они вышли к воротам, открывавшимся на узкий просёлок. Когда они перелезали через них, из-под изгороди поднялась тёмная фигура в высокой шляпе.

— Привет, Гэндальф! — вскричал Бильбо. — Я гадал, объявишься ли ты.

— А я гадал, объявишься ли ты, — отозвался чародей, — или передумаешь.^[15] Полагаю, ты чувствуешь, что всё прошло великолепно и точно так, как ты задумал?

— Да, — сказал Бильбо. — Хотя та вспышка была неожиданной: она меня изрядно испугала, не говоря об остальных. Твоя, полагаю, маленькая добавка?

— Моя, — ответил Гэндальф. — Ты мудро хранил то Кольцо в тайне все эти годы, и мне показалось необходимым дать им всем нечто, что, по их мысли, объяснило бы твоё внезапное исчезновение.

— Назойливый ты старый хлопотун, — рассмеялся Бильбо, — но, видно, тебе виднее, как всегда.

— Виднее, — сказал Гэндальф, — когда я хоть что-то знаю. Но я не вполне уверен во всём этом деле. Всё же дело дошло до последней черты. Ты сыграл свою шутку, успешно встревожил или обидел всех своих друзей и родню и дал всему Ширу пищу для толков на девять дней (а скорее на девяносто девять). Намерен ли ты идти дальше?

— Да, намерен, — ответил Бильбо.^[16] — Мне и впрямь надо избавиться от Него, Гэндальф. «Хорошо сохранившийся», как же, — фыркнул он. — Да я весь какой-то истончившийся — будто растянутый, если понимаешь, о чём я: как бечёвка, что не вполне обхватывает свёрток, или, или, как масло, размазанное по слишком большому куску хлеба. А это неправильно.

— Нет, — задумчиво сказал Гэндальф. — Нет. Я боялся, что до этого дойдёт. Смею думать, твой замысел — лучший, по крайней мере для тебя. По меньшей мере сейчас я не чувствую, что знаю довольно, чтобы сказать что-либо определённое против него.

— Что ещё мне делать? Уничтожить эту вещь я не могу, а после того, что ты мне рассказал, и выбрасывать её не стану. Как ни странно, я нахожу, что решиться на это невозможно, — я просто кладу его обратно в карман. Мне даже оставить его очень трудно! И всё же оно мне не нужно, по правде, я его больше не выношу. Но ты ведь обещал приглядывать за Бинго, не так ли, и помочь ему, если понадобится, позже? Иначе, конечно, я едва ли смог бы уйти. Пришлось бы остаться и мириться с этим.

— Я сделаю для него что смогу, — сказал Гэндальф. — Что ты с ним пока сделал?

— Оно в конверте с моим завещанием и прочими бумагами. Лофар отдаст его Бинго, как только тот войдёт.

— Дорогой мой Бильбо! И это при Ото Саквиль-Бэггинсе поблизости, да с этой его женой Лобелией! Право, ты делаешься безрассуден. И, полагаю, ты, как обычно, оставил дверь незапертой?

— Да, боюсь, что так. Сдаётся, Бинго ускользнёт домой раньше всех прочих.

— «Сдаётся» — недостаточно надёжно! Но, может, ты и прав. Он, конечно, об этом знает?

— Он знает, что у меня есть, или было, Кольцо: он, во-первых, читал мои личные мемуары;^[17] и у него есть также некоторое представление [> может быть догадка], что оно имеет и иные — э-э — действия, кроме как делать тебя порой невидимым. Но он не знает, или не знал, вполне, что я начинал к нему чувствовать. Но, в конце концов, раз уж его нельзя уничтожить, а можно лишь передать, — лучше всего передать его ему: я выбрал его как лучшего во всём Шире, и он мой наследник. Он знает, что я оставляю это ему со всем прочим. Не думаю, чтобы он попросил избавить его от этой ответственности и взял лишь деньги.

— А ведь он будет очень по тебе скучать, знаешь?

— Да, мне было очень трудно решиться. Это тяжко для него — но не слишком тяжко, думаю. Пришла пора ему стать самому себе хозяином. В конце концов, будь всё более — э-э — обыкновенно, он бы вскоре и так меня лишился, если уже не лишился бы. Жаль обманывать всех моих дорогих в надежде на пышные похороны — как же они все наслаждались похоронами Старого Тука, — но что поделать.

— Он знает, куда ты идёшь?

— Нет! Я и сам, право, не уверен. И, думаю, это всем только к лучшему. Он мог бы захотеть последовать за мной.

— Я тоже мог бы. Надеюсь, ты побережёшь себя!

— Беречь себя! Мне всё равно. И не печалься обо мне: я счастлив, как никогда, а это говорит о многом. Но пора пришла. Меня несёт, — добавил он загадочно, а затем тихим голосом, словно про себя, тихо запел в темноте:

The Road goes ever on and on

Down from the Door where it began.

Now far ahead the Road has gone,

And I must follow if I can,

Pursuing it with weary feet,

Until it joins some larger way,

Where many paths and errands meet.

And whither then? I cannot say.

Дорога всё бежит вперёд

от Двери, где её исток.

Далёко Путь уже пролёг,

и я вослед, покуда мог,

усталой поспешая стопой,

пока не вступит в путь большой,

где сходятся и путь, и труд.

А дальше что? — мне не дано.^[18]

Он умолк на миг. Затем — «Прощай, Гэндальф!» — вскричал он и пустился в ночь. Нар, Анар и Ханнар последовали за ним.^[19] Гэндальф постоял у ворот немного, а затем перепрыгнул через них и направился в гору.^[20]