– О да. Я бывал здесь и раньше, причем не раз. Странное это местечко.

В следующий миг нос лодки с шуршанием уткнулся в гальку, и она замерла. Катберт Грисуолд поднялся и протянул руку.

– Добро пожаловать, незнакомец, – произнес он. – Малышку «Горгону» вряд ли назовешь роскошной яхтой, но, думаю, она покажется тебе поуютнее этих голых скал Фланга. Располагайся, всё, что у меня есть, к твоим услугам.

– Вы спасли мне жизнь! – воскликнул тот, крепко пожимая руку Грисуолда – ту самую руку, которой вскоре предстояло послать пулю прямо в сердце говорившего. – А я не из тех, кто забывает добро. Меня зовут Чантрелл. Фердинанд Чантрелл.

Грисуолд тихо вскрикнул и отдернул руку, словно прикоснулся к ядовитой змее.

– Ты!

– Что… что такое? – пролепетал человек, отшатываясь от этого страшного лица, вдруг оказавшегося так близко.

– Ты! – выкрикнул Грисуолд. – Наконец-то ты!

– Да о чем вы вообще говорите?

– Так ты меня не узнаешь?

– Нет. Я вижу вас впервые в жизни.

– Это я знаю. Но тебе следовало бы знать, кто я такой.

– Да кто вы?

Грисуолд расхохотался – злобно, жутко. Волкодав Плутон там, на «Горгоне», внимательно наблюдал за ними; но что касается этой встречи и всего, что за ней последовало… что ж, волкодавы, как и мертвецы, не умеют болтать. Однако – что Грисуолд даже представить не мог – феи болтать умеют. А ведь это был Остров Феи Морганы.

– Кто я такой? – переспросил Грисуолд. – Неужели не догадываешься?

– Нет.

– Надо же, надо же! Он не может угадать. Красавчик Ферди Чантрелл, этот сущий дьявол по женской части, – и не может угадать, кто я! Подумать только! Впрочем, чему я удивляюсь? Само собой, я ведь не единственный, у кого есть старые счеты к Красавчику Ферди, вот он теперь и гадает, кто именно перед ним стоит. Ну конечно! Мог бы и сам догадаться. Она ведь была далеко не единственной.

– Она? – воскликнул Фердинанд Чантрелл. – Кого вы имеете в виду?

– Слышите, небеса? – вскричал Грисуолд. – Он сам признался! Он даже не знает, кого я имею в виду. Если бы женщина была только одна, он бы ни секунды не сомневался. Он сразу понял бы, кто перед ним.

– Так вы скажете мне?

– Да! – почти сорвался на крик Грисуолд. – Скажу, еще как скажу! Ее звали Аманда!

Чантрелл отпрянул на шаг, и его изможденное лицо стало бледным как пепел.

– Вы… вы!

– Да! Это я, я! Катберт Грисуолд!

– Я думал, вы мертвы.

Грисуолд расхохотался.

– Вот, значит, как ты заговорил? И это, надо полагать, далеко не единственное, в чем ты был уверен. Но, как видишь, я не подох, я очень даже жив. И наконец-то ты попался – прямиком мне в руки, голубчик. Здесь нет лишних глаз, а Фланг умеет хранить тайны. Да если бы я сам взялся режиссировать эту сцену, лучше бы не вышло. Просто глазам своим не верю!

Взгляд Чантрелла стал жестким и вызывающим.

– Что это значит?

– Что это значит? А то, что я собираюсь тебя убить, – отрезал Грисуолд. – Убить и пустить на корм рыбам. Прежде чем я с тобой покончу, Красавчик Ферди, ты еще пожалеешь, что не пошел на дно вместе со своей шхуной, – видит Бог, ты проклянешь тот день, когда родился на свет.

– Значит, вы собираетесь меня убить?

– Называй это как хочешь. Нет! – рявкнул Грисуолд, молниеносно выхватывая револьвер. – Ни шагу ближе, не то я всажу в тебя пулю прямо сейчас. Я намерен позволить тебе еще немного покоптить небо, хотя это, разумеется, всецело зависит от твоего примерного поведения.

– Премного благодарен, – отозвался Чантрелл, отвесив поклон с притворной серьезностью.

Катберт Грисуолд уставился на него, а затем расхохотался.

– Ты сам не понимаешь, за что благодарен!

– Вы! – воскликнул Чантрелл. – Именно вы! Миллионы людей на свете – и этот затерянный в океане остров – и надо же было, чтобы принесло именно вас!

– Ну что ж, Красавчик Ферди, говорят, жизнь причудливее любого вымысла. И кто знает, на что способна Немезида? Красавчик Ферди! Надо же, и вот наконец он стоит предо мной. Знаешь, я часто размышлял, какой ты из себя. И что только Аманда нашла в тебе такого удивительного? Да уж.

Он принялся разглядывать Чантрелла с головы до ног, то с одного бока, то с другого, точно перед ним было существо какого-то невиданного вида.

– Красавчик Ферди! Скажи-ка, как вам это удаётся? Вам, покорителям женских сердец? Вот ты стоишь передо мной во плоти, а я всё равно не стал понимать больше, чем прежде. Хотя вижу, что прозвище своё ты носишь вполне заслуженно. О да, я вижу, что Красавчик Ферди из тех типов, от которых женщины сходят с ума. Но почему они это делают? И ведь я был уверен, что моя Аманда стоит неизмеримо выше подобных слабостей. Почему она поддалась твоим чарам? М-да! Хотя она могла бы поступить по-человечески: она, да и вы оба, могли бы дождаться, пока она разведется с беднягой-мной. Пока я надрывался ради неё, пока вкалывал как каторжный, тебе обязательно нужно было ее украсть.

– Украсть её?!

Чантрелл рассмеялся – и этот смех полоснул прямо Грисуолда по сердцу.

– Украсть её? Да у таких, как вы, женщину и красть не надо! А что до развода, вы прекрасно знаете, что она боялась – боялась, что вы убьете её, ведь вы не раз ей этим угрожали. Если в чьем-то сердце и царил леденящий, первобытный ужас, так это в сердце Аманды. Бросьте разыгрывать комедию передо мной, Грисуолд. Я всё знаю.

– Ты много чего знаешь! Но Судьба отдала тебя в мои руки, чтобы я свершил над тобой мою месть. Не пожелай жены ближнего твоего. У тебя был твой час триумфа. Теперь настал мой.

– Будь по-вашему.

– Ты у меня запоешь совсем по-другому, когда я за тебя возьмусь, Красавчик Ферди. Ты еще проклянешь тот самый час, когда явился в этот мир.

Фердинанд Чантрелл усмехнулся.

– Бедный глупец! Проклинать час своего рождения после того, как я познал рай благородной женской любви?

– Вздор! – оборвал его Грисуолд, скрежеща зубами.

– Разумеется, для такой извращенной, убогой души, как ваша, это вздор. Любовь? Да вы понятия не имеете, что это такое. И никогда не узнаете.

– Мне только тебя в учителях и не хватало! Но теперь ты в моих руках, наконец-то ты мой, и ты проклянешь тот день, когда впервые увидел Аманду!

– Никогда! – воскликнул Чантрелл, и в его темных глазах вспыхнул огонь, который Грисуолду на мгновение показался отсветом иного мира, куда более чудесного и таинственного, чем наш. – Она была моей – моей, только моей! Пусть даже мне был отпущен всего один короткий год. Пожалеть о том дне? Ничто из того, что вы можете со мной сделать, не заставит меня пожалеть. Пожалеть, что я встретил Аманду? Да будь у меня тысяча тысяч жизней, а у вас – тысяча тысяч демонов, чтобы терзать каждую из них тысячей тысяч изощренных способов в течение ста миллионов лет – даже тогда я превозносил бы свою любовь к Аманде!

– Ну и ну! – присвистнул Грисуолд. – Тебя бы стоило прозвать Ферди Гиперболическим.

Несколько мгновений он молча разглядывал Фердинанда Чантрелла, а затем произнес:

– Но если оставить поэзию в стороне… неужели она была и остается столь дорога тебе, хотя сейчас она всего лишь…

– Ангел! – прервал его Чантрелл. – На небесах!

– Череп и кости, – отрезал Грисуолд, – если только, конечно, она не превратилась в щепотку пепла в погребальной урне.

Чантрелл безмолвствовал. С лицом и всем обликом Грисуолда происходила странная перемена. Он сунул оружие обратно в карман и как-то загадочно улыбнулся своему собеседнику.

– Так ты подумал, что я это всерьез? – рассмеялся он. – Надо же, надо же!

– О чем вы говорите?

– Да всё о том же, о моем маленьком представлении, – пояснил Катберт Грисуолд. – Ты и впрямь поверил, Ферди? Всего лишь невинная шутка, и…

– Шутка?

– Немного дешевой театральщины, Ферди, – улыбнулся Грисуолд. – Ты и правда решил, что я собрался тебя убить? Выбрось это из головы. Аманда – будь она сейчас хоть черепом с костями, хоть горстью пепла – для меня пустое место, а память о ней – и того меньше. Мир полон дураков, но нет дурака больше, чем мужчина или женщина, пытающиеся удержать супруга, чье сердце принадлежит другому. Конечно, если ты любишь того, кто уходит – а я любил Аманду, – потеря эта горька. Но именно в такие минуты человек являет себя либо философом, либо дураком. Дурак бросается убивать любовника или их обоих. Философ же говорит себе: «Раз она разлюбила меня и хочет быть с другим, пускай идет», – и утешается мыслью, что она – не единственная рыбешка в этой луже, называемой людьми жизнью.