– Как хорошо, как хорошо! – шептала Нюша, волнуясь от красоты и величия ночи. – Вы знаете звезды, знаете? Называйте их мне, говорите. Постойте, вот эти и я знаю, – девочка указывала головой и глазами. – Вот Марс, Венера, вот Большая Медведица, вот Малая, а дальше, дальше? Назовите мне все, которые знаете.

Маршев указал влево.

– Вот видите эту белесоватую дымку, усеянную звездами? Это Млечный Путь.

– Да, да, Млечный Путь, – восторженно повторила Нюша.

– А вот Кассиопея рисует свою дельту, вот пятиугольник созвездия Эриктон, а пониже, вот там, на юго-западе, как громадный бриллиант блестит Единорог. А вот красавица Капелла между Близнецами, Кастором и Поллуксом и ярким Орионом. Вот Большой Лев, Пегас, Геркулес.

– Как хорошо! Боже мой, как хорошо! – трепетала девочка.

– А вот Вега, наша северная красавица Вега, она дрожит синеватым огоньком. Вот целый рой мелких звезд, а выше по зениту пурпуровый огонь, это глаз Золотого тельца Альдебаран.

– Вот тот, что трепещет, играет на фоне мелких, мелких звезд, это глаз Золотого тельца? Ах, как хорошо.

– Вот звезды Трех Волхвов, они светятся в самом центре Орионова пояса. Глядите, вот Северная корона, а это Лира лежит среди целого золотого потока мелких созвездий. Вот Дева, а это мелкая серебристая паутина, это Волоса Вероники.

Маршев показывал не все верно и, может быть, путал звезды, но мистические имена, а главное, его тихий взволнованный голос, наполняли энтузиазмом грудь больного ребенка. Она вытягивалась на его руках, стремилась вся вверх, точно незримые силы влекли ее туда, в загадочную высь. Она «видела» все эти звезды, они казались ей живыми, близкими и трепетная грудка, сердечко, бившееся около молодого человека, сообщали ему неизъяснимое чувство соприкосновения с беспредельным.

– Нюша, Нюша… – Маршев указал рукой на юго-запад горизонта, там у самого края Млечного Пути трепетал лучший бриллиант всего небосклона – Сириус. – Нюша, знаешь ли ты, дитя, что Сириус так далеко, что надо 14 лет, чтобы до нас дошел только один его трепетный сапфировый луч.

Нюша вдруг закрыла глаза и прижалась личиком к щеке Маршева.

– Ты веришь, что я не умру, а только уйду туда… Засну здесь, у вас, а проснусь там? Веришь?

– Верю. Весь этот небосклон, усеянный звездами, так страшно далек от нас и в то же время так близок, что мы можем видеть его своими глазами, и я чувствую, что ничто не чуждо нам, что того света в страшном, окончательном смысле нет, все соприкасается, все сливается вместе. Смерть – это тяжелая разлука, потому что она самая длинная и долгая; но я безусловно верю, что мы увидимся с тобою, если даже ты и уйдешь теперь от нас.

Оба замолчали. В саду стояла мягкая теплота. Свет лежал на деревьях как зимний снег, звезды плавали в бездонной синеве неба. Их окружала атмосфера сна и мечтаний.

Нюша и Маршев оба вздрогнули, но на дворе раздался лай разбуженных собак, заскрипели ворота, по деревянному настилу подворотни послышался топот лошадиных копыт и громкий голос Колчина.

– Брат! – радостно сказала Нюша.

– Николай Николаевич! – с ужасом прошептал Маршев, прижимая к себе Нюшу и унося ее обратно в библиотеку.

Не успел Маршев раскутать девочку и положить ее на кушетку, как Колчин уж стоял в библиотеке.

– Маршев! – он протянул руку и сердечно, крепко пожал ее, – ты здесь, с Нюшей, укутываешь ее, возишься.

– Он выносил меня на террасу, показывал небо, он все знает, все звезды, и он давно здесь пришел за книгой и вот…

Девочка лепетала, взволнованно, счастливо, глядя на обоих блестящими глазами, соединяя их в одну симпатию.

– Ну, брат, не знал я, что ты такой товарищ, не забуду! – и Колчин еще раз искренно пожал его руку. – А я вернулся, у самого города встретил посланного; дело, по которому я поехал, отложено. Ну, Михаил Сергеевич, ступай спать, я отнесу Нюшу к себе и пойду обрадовать Женю. Держу пари, что она не спит и уже слышала, как я приехал. Будешь спать теперь, девочка?

– Буду, наверно буду, мне так хорошо!

Колчин уносил на руках Нюшу, а та, закинув головку через его плечо, светло и ласково улыбалась Маршеву.

На другой день Нюша не выходила из своей комнаты. Пережитое волнение, страх, обида и радость унесли ее последние силы. Маршев весь день был около нее.

Прошел еще день, и когда солнце садилось и последними красными лучами горело на стеклах Нюшиной комнаты, девочка потянулась к нему, тихо ахнула, упала на подушки и, подхваченная братом, умерла на его руках.

Когда труп девочки, весь убранный душистыми белыми цветами, лежал в гробу, Маршев, собравшийся уже уезжать, пришел с нею проститься. Когда он очнулся и поцеловал ее холодные ручки, из груди его вырвалось рыдание, он вспомнил волшебную ночь на террасе, небо, полное звезд, и теплое трепетное тельце, прижимавшееся к его груди. В этом холодном трупе он не находил Нюши; ему казалось, что перед ним одна пустая оболочка, между его здоровым телом, полным жизни, и этим маленьким трупом материальная связь теплоты и магнетизма была нарушена, это что-то, лежавшее в гробу, было ему чуждо; зато душа его стремилась туда, к нему, и с трепетом восторга и страха он ощущал, понимал свою связь с тем далеким, неизвестным миром, где теперь была Нюша.

1896

На балконе был приготовлен стол для вечернего чая. Хозяйка дома, Васса Макаровна Барвинская, бросила на стол последний критический взгляд и нашла, что все в порядке. Самовар, в котором ярко отражалась сбоку зелень сада, а сверху – ясная лазурь неба, блестел как золотой. Масло желтело в хрустальной масленке. Стекло стаканов, серебро ложечек, а также белизна голландской скатерти были безукоризненны. Васса Макаровна подумала, что хорошо было бы в сухарницу, вместо домашнего белого хлеба, уже несколько черствого, положить кренделей и вообще каких-нибудь вкусных печений, но сообразила, что гости, конечно, извинят, потому что где же достать всего этого, живя в семи верстах от города, и притом на хуторе. С этой мыслью она медленно сошла по ступенькам балкона в сад, чтобы разыскать гостей – брата с его женой и молоденькою свояченицей, соседа-помещика, да одного офицера.

Сад был небольшой, но старый и довольно глухой. Обрамляли его с четырех сторон тополи; яблони и груши стояли вперемежку с кустами смородины и крыжовника; вишни и сливы в одном углу (там находилась беседка), а малина росла в другом. Цветов было мало: две клумбы настурций и резеды, с георгинами посредине, да душистый горошек у стен и у трельяжа на балконе.

Для Вассы Макаровны прогулка даже по этому небольшому саду представляла некоторый труд. Эта дама, несмотря на свои тридцать лет, могла быть названа особой почти тучной. Теперь, идя по аллее, она слегка переваливалась с ноги на ногу и смотрела по сторонам с улыбкой. Улыбка назначалась ею преимущественно для соседа-помещика и для офицера. От себя она этого не скрывала. Ей нравились и тот, и другой. Помещик был солиднее и умнее, офицер моложе. Кроме того, у офицера были очень выразительные, красные и пухлые губы. Если бы кто-нибудь из них неожиданно встретил ее здесь, то увидел бы, что лицо у нее приятное. Ей хотелось вообще производить впечатление своею внешностью, и она кокетничала даже своей полнотой: в походке ее было столько томности и грации, что это еще более замедляло ее движения. Затем она кокетничала деревенской натуральностью и отдавала справедливость покойному мужу, который называл ее: «дитя природы». Вот и теперь она вдруг вспомнила это и, остановившись и приложив руку к груди, решилась, без церемонии, прибегнуть к своему звонкому голосу и позвать гостей. Сделала она это, действительно, непринужденно, так что и самой ей понравилась эта непринужденность, и она засмеялась, что опять вышло хорошо. «В самом деле, я очень естественная», – подумала она с удовольствием.

Текст предоставлен ООО «Литрес».