– Войдите, – услышал он дрожащий тихий голос Нюши, – пожалуйста, войдите, Михаил Сергеевич.
Маршев машинально запер двери и подошел к кушетке.
– Пожалуйста, сядьте здесь…
Он сел.
– В моей комнате так душно… брат… уехал… а мне нехорошо, я и попросила Дуню перенести меня сюда, я ведь часто так ночью кочую… – Девочка попробовала улыбнуться, но по бледным губкам прошла только дрожь.
Маршев все также тупо молчал, Нюша протянула руку и своими горячими, трепетными пальчиками дотронулась до его совершенно холодной руки. Прикосновение это разбудило Маршева, он вдруг взглянул на Нюшу, и в голове его родилась мысль, что все это – комедия, что девчонка здесь для того, чтоб помешать им. Евгения Федоровна ушла, может быть, униженная, оскорбленная этим идолом ее мужа. Злость поднималась в нем, он грубо высвободил свою руку.
– В чем же дело? Что же от меня-то вам надо? Я пришел сюда за книгой!
Он хотел встать.
Трепетные пальчики девочки сильно ухватились за его руку.
– Она была здесь… и больше не придет… ведь я все знаю…
Маршев снова вырвал свою руку.
– Тем хуже для вас… зачем подслушивать, подглядывать, это не делает чести и здоровой девушке, не только что больной, которая едва ходит, едва… – он хотел сказать: дышит, но, случайно встретившись с глазами Нюши, запнулся. Эти детски чистые, необыкновенно ясные глаза глядели на него с таким страхом и с такой робкой мольбой, застенчивая улыбка, готовая перейти в рыдание, трепетала на полуоткрытом ротике, густые вьющиеся волосы, совсем пепельные, воздушные, падали прядями кругом обострившегося, страшно исхудалого личика.
– Что вам за дело? Что вам за дело? – бормотал он, – Ничего вы не знаете.
– Я знаю, – тихо зазвенел голосок Нюши. – Женя скучает, злится, ненавидит меня, как будто я виновата, что невольно отнимаю от нее брата и вношу тоску в его дом, но, уверяю вас, уверяю, она потом горько, горько пожалеет… она любит брата, любит… я часто слышала слова, которые она шептала ему, видела ее глаза, ее губы, когда она смотрит на него…
– Вы слишком много видели! – с насмешкой сквозь губы произнес Маршев.
– Да, правда, но я не виновата в этом. Болезнь сделала меня тихой… пока я еще ходила, я любила уголки, глубокие кресла, где никто не пугал меня, не говорил со мной.
– И вы подглядывали, подслушивали?
Глаза Нюши крупно замигали, закрылись на секунду, но она не заплакала.
– Да, я много видела, много слышала. Вот это окно… подойдите к занавесу, вглядитесь сквозь пестрый рисунок, она прозрачная, и днем с этой стороны поневоле, без желания, все видно, а ведь я всегда лежу здесь.
Она откинула голову на подушки и замолчала.
Маршев подошел к окну, пестрая ткань, на вид показавшаяся плотною, была тонкая индейская кисея, сквозь узор которой он сперва, как в раме из прихотливых узоров листвы, увидел клочок звездного неба, потом рассмотрел перила, усеянные нежными глазками барвинок, потом шахматный столик, стул… он вспыхнул: сцена первого страстного поцелуя, как яркая картина, возникла перед ним – и Нюша видела… видела и ничего не сказала брату.
Он обернулся к девочке… снова раздражение, злость охватили его. Он стал подозревать преждевременную развращенность в этой больной, молчаливой девочке.
– Видели все и молчали, это делает честь высшей сообразительности. Если бы и теперь вы поступили также, ваша… любознательность была бы еще более вознаграждена.
Тихие рыдания были ему ответом. Ошеломленный, он подошел к Нюше. Она лежала ничком в подушке, он видел только спутанную массу пепельных волос и очертание тоненького тела, уже принявшего женственную грацию, и от всей этой позы, от худеньких, тоненьких ножек, так по-детски, безыскусственно лежавших перед ним в простых беленьких чулочках и широких, стареньких туфлях, от тоскливых всхлипываний веяло такою чистотой, таким святым детством, что сердце его замерло, он вдруг почувствовал, что делает что-то безобразно скверное, жестокое, недостойное мужчины, его сухие, злые глаза увлажнились, он сел и провел рукою по спине ребенка.
– Нюша, Нюша, не плачьте, простите. Я груб, мне тяжело, совестно того, что я сказал.
Рыдания прервались, минуту девочка лежала неподвижно, как бы притаив дыхание, боясь ослышаться, затем она поднялась, села, откинула от лица волосы и подняла на него глаза. Густые ресницы слиплись стрелками, последние слезы еще не высохли и катились светлыми росинками по нежным, исхудалым щекам, но взгляд уже был полон теплой благодарностью и тихой, наивной радостью. Странное, почти благоговейное чувство охватило Маршева, инстинкт подсказывал ему, что он присутствует при величайшей тайне жизни. Как в сказке об Аладдиновой пещере, полной сокровищ, перед ним раскрывалось сердце, полное девственной чистоты, и легенда об ангеле-хранителе, скорбящем и плачущем о наших грехах, воплощалась, а из громадных, ввалившихся глаз больного ребенка на него глядела сама смерть и говорила о чем-то высшем, недосягаемо великом.
– Вы не сердитесь, вы не… не…
– Нюша, я не сержусь и не увижусь больше никогда наедине с Евгенией Федоровной.
– Хорошо, благодарю вас, верю. Ах, как я счастлива! Вот видите, – она потянулась к Маршеву, он сел ближе и взял в свои холодные руки лихорадочно дрожавшие ручки девочки. – Видите, я очень, очень люблю брата, он страшно добрый и ужасно, понимаете, ужасно любит Женю, и она его любит, верьте, любит. – Нюша нагнула головку и глядела в глаза Маршева, точно желая перелить в него свою уверенность. – Надо только ей пережить «это» время, я ведь скоро, скоро, уйду! – тише добавила она, опуская глаза, – и тогда брат опять вернется к ней, он ведь очень будет нуждаться в ее ласке. Вы не думайте, что я сказала что-нибудь «такое» Жене, – заволновалась Нюша, – нет, я только после… террасы начала все видеть и понимать. Сегодня я видела, как она писала, в доме кому же ей писать?.. Значит, вам… Потом она так спешила, чтобы меня унесли отсюда… Я поняла, что это будет здесь… брат уехал, и вот мне стало так дурно, так душно, сердце так ныло, ныло, я непременно должна была быть здесь, непременно, иначе я умерла бы. Дуня перенесла меня сюда, я все лежала и молилась Богу, все молилась, чтоб вы не сделали злого, нехорошего дела… и Бог услышал меня. Женя вышла, увидела меня и ахнула: «Зачем ты здесь? Зачем?» – она очень рассердилась, а я так тихо, незаметно перекрестилась и говорю: «Женя, ступай к себе, я ничего не скажу брату». – Она поглядела на меня, поглядела и выбежала вон.
Маршев нагнулся и тихонько, еле прикасаясь губами, поцеловал кончики ее пальцев.
– Подумайте! – шептала Нюша, нагнувшись к нему, – я уйду «туда», все, что я думаю тайно, станет «там» явно, и Бог прочтет у меня в сердце, что я считаю вас злыми и нехорошими людьми. Как страшно!
Минуту они промолчали.
– Нюша, не говорите так много, не волнуйтесь, попробуйте заснуть. Хотите, я позову Дуню?
– Нет, не надо Дуню, я всегда здесь одна, если нужно я позвоню, она рядом, а спать я попробую.
Девочка замолчала, закрыла глаза, продолжая нежно держать его за руки. Михаил Сергеевич понял, что она боится отпустить его и боится показать ему свое недоверие.
Глазки трепетали, сон не приходил к нервно-возбужденному ребенку.
– Нюша, не заставляйте себя спать, я тоже не засну. Хотите, я почитаю вам или поговорим. Где ваша «небесная» карта?
Нюша открыла глаза и проговорила:
– Карта? Ах, если бы Коля был здесь, знаете, что бы он сделал?
– Скажите что? Может, и я могу сделать то же самое для вас.
– Вы… о, да! только я не смею просить вас.
– Напрасно, Нюша, теперь можете.
– Могу? – девочка тихо, счастливо рассмеялась.
– Да, можете вполне.
– Так вот, заверните меня в плед и вынесите на террасу, сегодня теплая, душная ночь и небо полное звезд, мне так хочется, так хочется посмотреть еще раз отсюда с земли туда, куда я уйду.
Маршев взял лежавший в ногах у Нюши теплый пушистый плед, разостлал его на ближайшем диване, затем бережно, прикасаясь как к святыне, он поднял больную девочку, положил ее на плед, оставив только место для личика, где среди спутанных, светлых локонов виднелись большие, блестевшие счастьем глаза. Он поднял чересчур легкую ношу, открыл одною рукою дверь на террасу и стал с Нюшей у перил, на том самом месте, где неделю назад так безумно глядел в набегавшую ночь, сжимая под ладонями бледно-розовые головки барвинок. Только теперь чары страсти были порваны, он снова был сильный, здоровый человек, честный, надежный товарищ, враг темных и пошлых интриг. Они стояли в рамке ажурной листвы хмеля, и оба глядели в синий полог бесконечного неба, где трепетали и горели мириады звезд.
