Когда Маршев увидел первый раз Евгению Федоровну, она даже не понравилась ему, он нашел ее слишком «статуйно» красивой. Высокая, изящно, но крепко сложенная, лицо смугло-матовое, густые, прямые волосы, черные, с красноватым отливом на солнце, глаза темные, без блеска, бархатные, мягкие, не отражавшие ни одной мысли, но только по временам загоравшиеся страстью, негой и лаской. Михаил Сергеевич поселился у своего товарища без малейшей идеи нарушить его покой. По природе враг всяких сомнительных побед, считая подлостью во зло употребить так радушно предложенное ему гостеприимство, он сразу решил поставить себя в границы приятного, веселого, отнюдь не назойливого гостя, но, чем более он избегал Евгению Федоровну, тем чаще он встречал ее на своем пути. Неглупый от природы, он, почуяв опасность, понял, что добродетель состоит скорее в том, чтобы не дать возникнуть искушению, нежели в том, чтобы устоять перед ним, и решил бежать; но он имел неосторожность громко высказать за столом свое намерение уехать. Лицо Евгении Федоровны потемнело, она опустила густые ресницы и из-под них тяжелым, черным взглядом следила за мужем; глаза ее снова открылись и потемнели только тогда, когда она убедилась, что причина этого решения лежит не в нем. Николай Николаевич горячо и искренно уговаривал друга остаться.
– Подожди, Михаил Сергеевич, хоть недели две, дай отойти «страде», а то жена со скуки совсем мне врагом сделается, она и так сердита на меня, что я ее запер в деревне. Да и притом… – Колчин встал из-за стола, тщательно вытер салфеткой усы, затем вынул надушенный платок, еще раз провел им по губам и поцеловал руку жены.
– Пойдем-ка в сад, выкурим сигару, – сказал он, беря под руку Маршева. – И притом, – продолжал он, когда они были совершенно одни, – Нюша угасает с каждым днем, как это ни печально, но развязка приближается. Умоляю тебя, поживи с нами, развяжи мне руки, чтобы я мог отдавать сестренке всякую свободную минуту.
Маршев остался. Когда, потушив сигару, он медленно брел в комнаты, из-за большого сиреневого куста навстречу ему вышла Евгения Федоровна и на ходу, не подымая на него глаз, не понижая тона, просто и как бы в пространство проговорила:
– После обеда, в шесть часов, будьте на террасе! – и прошла дальше.
Маршев был ошеломлен и едва дошел до крыльца, как его охватила злость.
– Что это? Банальная интрига? Месяц знакомы – и роман! Да чем он, Маршев, лучше, красивее Николая? Своей белокурой гривой, да глазами саксонской лазури? Так это, значит, ради контраста, что ли? Или надо возбудить ревность Николая? Оживить его чувство, заглушенное заботами о сестре и хозяйством? Дурит барыня, и сегодня же, в шесть часов, он ей это выскажет самым грубым, бесцеремонным образом.
От двух часов дня до шести вечера голова его работала, он составлял фразы, которые скажет «она», и те, которые он даст ей в ответ.
Уже в шесть часов, стоя на террасе, слыша легкий свист ее шелковых юбок, он в сотый раз говорил себе: «она скажет…» Она пришла и – ничего не сказала; одним, почти грубым движением она взяла в обе руки его голову, повернула к себе, обожгла его широким, властным взглядом, горячо, страстно, долго поцеловала его в самые губы и прошла дальше.
Ошеломленный, пьяный от страстного волнения, весь дрожа, Маршев стоял, ухватившись рукою за перила, безжалостно зажав под ладонями целую семью бледно-розовых барвинок.
День таял в объятиях ночи. Из заглохшего сада на Маршева бежали густые сумерки, сердце его страшно билось, в ушах шумела молодая кровь, он ничего не понимал, не видел, не слышал, как «ее» громкий, веселый голос несся к нему с верхнего балкона.
– Михаил Сер-ге-е-вич, пора пить ча-ай… чай!..
Третий призыв долетел до него. Он рванулся и прошел, но не в столовую, а в свою угловую комнату, чтоб выпить стакан воды и прийти хоть немного в себя.
К чаю он вышел с твердым намерением объясниться. Объясниться ему не пришлось ни сегодня, ни завтра, ни целую неделю.
Евгения Федоровна избегала его без аффектации, казалось, просто в силу независящих от нее обстоятельств, он совсем не мог говорить с нею наедине, он видел только печальный, мягкий блеск ее бархатных глаз, улавливал новую, точно надорванную ноту в ее звучном голосе, в поникнувшей головке, в усталой позе читал борьбу и страстную тоску прелестной женщины, он как бы под влиянием гипноза терял силы. Убеждения путались, кровь начинала говорить громче рассудка, страсть подавляла убеждения, он мучился, не зная, чего желать, как поступать, и, инстинктивно, искал покоя у Нюши. Девочка, видимо, уходила из этой жизни, голос ее был слаб и только по временам звенел так странно, точно ее узенькая, нежная грудь была пустая скрипичная дека. Темно-серые глаза девочки стали громадными и то светились усталою тихою грустью, то странно, лихорадочно, блестели, жадно приглядываясь к жизни и ее неразгаданным тайнам. Любимым занятием Нюши был тот мир, в который она, по ее словам, уходила, мир неба, его звезд и созвездий.
Лежа на кушетке, Нюша по целым часам глядела на громадную сферическую карту, разостланную перед ней на низеньком, японском столике. На синеве южного и северного полушария виднелись золотые точки, крупные, мелкие, группами и в одиночку. Нюша тоненьким пальчиком водила по ним, темные, узенькие бровки ее были сдвинуты, бледный ротик крепко сжат, и только глаза широко, пристально следили за пальчиком, отмечавшим путь.
Как богатые барыни, в капризном нетерпении ехать за границу, изучают по карте все станции модных городов и курортов, так Нюша искала ей одной понятный путь, по которому должна лететь ее душа на звезду, назначенную для ее будущей жизни. Ни у кого не хватало духу разочаровывать или разубеждать ребенка. И скептики, и верующие, все смолкали перед этой детской душой, наивно, но смело искавшей разрешения страшной мировой тайны.
Страсть, искусно заброшенная в сердце Маршева, разъедала его организм, как капля медленного яда. Воля его была расшатана, он становился не ответственным за свои поступки, слова «подлость», «измена» потеряли свой страшный смысл, он не жил и только ждал; наконец, однажды, придя в свою комнату, он нашел на столе записку, запечатанную, но без всякой попытки обмана или страха. «Сегодня, в два часа ночи, в библиотеке жду».
Маршев прочел, разорвал записку и бледными, дрожащими губами прошептал: «Наконец-то, наконец!» И тут же вспыхнул, вспомнив, что Колчин говорил за обедом, что вызван по делу в город и уедет с ночи.
Сумерки потонули там, за дальними холмами. Из-за зубчатых верхушек леса показался тонкий серп месяца, земля, засыпая, еще дышала дневным зноем и мало-помалу вся жизнь, от человека до мельчайшей пичужки, засунувшей голову под крыло, утихала и погружалась в покой, небо развернуло свою красоту и без малейшего облака темным, прозрачно-синим пологом стояло над землей, сияя своим недоступным золотым миром. Часы показывали без десяти минут два. Михаил Сергеевич, машинально проведя языком по запекшимся губам, стараясь проглотить сухой спазм, резавший ему горло, вышел из комнаты, холодной, дрожащей рукой закрыл за собой дверь и, едва дыша, мягко ступая войлочными туфлями, как вор, как убийца, пробирался в библиотеку, лоб его покрылся мелкой росой холодного пота. С минуты страстного поцелуя и до сегодняшней записки он не прикасался к Евгении Федоровне, она умудрилась так, что рука ее, даже для формы простого пожатия, секунды не оставалась в его руке, и страсть зрела, росла в нем и теперь захватила его всецело.
Дойдя до библиотеки, он остановился, едва переводя дух, рука его уже легла на ручку двери, как вдруг в конце длинного коридора скрипнула дверь, отворилась, оттуда вырвалась трепетная, красноватая полоса света и легла на полу, не дотянувшись до замершего на месте Маршева. Он увидел темную фигуру женщины, за которою дверь снова быстро затворилась. Инстинкт подсказал ему, что это Евгения Федоровна, но почему она уходит от библиотеки, почему так стремительно исчезла в своей комнате – он не мог понять и, нажав ручку двери, вошел в библиотеку и, как прикованный, остановился на пороге. Против него на кушетке, облокотившись правым локтем на свою «небесную» карту, полулежала Нюша, высокая лампа под громадным бледно-зеленым абажуром лила на нее лунный свет. Бюст девочки нагнулся вперед, тонкая головка ее вытянулась, и громадные, испуганные глаза, полные страданья и как бы мольбы, остановились на нем.
