Утро началось по-деловому. Макс, чмокнув меня в щёку (в присутствии матери, разумеется, хотя у меня снова подозрительно заколотилось сердце), уехал на переговоры с шейхом. Лизу сдали в элитный детский сад при отеле, где, судя по программе, пятилетних крох учили не лепить куличики, а отличать вилку для устриц от вилки для омаров на чистом оксфордском английском.

Я осталась один на один с Маргаритой Львовной. Она окинула мой любимый льняной костюм таким взглядом, будто я была пятном кетчупа на её платье от «Диор».

— Светлана, раз уж мой сын решил сделать вас частью фамильного древа, — манерно произнесла она, поправляя перчатки, — нам нужно срочно спилить с этого древа лишние сучки. Мы едем в Дубай-Молл. Я не допущу, чтобы на вечернем приёме вы выглядели как... реклама пельменей.

— Вызов принят, Ваше Величество! — бодро отозвалась я. — Только чур, баш на баш. Я меряю то, что вы выбрали, а потом вы — то, что выбрала я. Для равновесия гармонии и баланса вселенной.

Дубай-Молл встретил нас блеском золота и жутким концентрированным холодом. Хоть шубу покупай! Или это и есть истинная причина усиленной работы кондиционеров?

Маргарита Львовна вела меня по бутикам с грацией крестоносца. Первым пунктом стал ультрамодный магазин, где юбки на манекенах были такими узкими, что я всерьёз задумалась: не на спагетти ли их шьют? Консультант, юноша с лицом греческого бога и высокомерием британского лорда, окинул мои формы сочувственным взглядом.

— Боюсь, мадам, наш максимальный размер — это «прекрасное мгновение». А вы... вы — «викторианская эпоха».

Маргарита Львовна уже открыла рот, чтобы выдать что-то ледяное, но я её опередила.

— Милаш, «эпохи» сейчас в тренде. Неси самое дерзкое, что у вас есть. С декольте, на которое можно смотреть только в сварочной маске, и цветом, способным ослепить спутник-шпион.

Через пять минут я вышла из примерочной в изумрудном платье-футляре с таким разрезом, что Маргарита Львовна едва не выронила ридикюль. Платье сидело так плотно, что я не могла дышать, но выглядела при этом на миллион — причём не рублей, а дирхамов.

— Светлана, это чересчур... — свекровь замялась, подбирая слова. — Выступающе!

— Харизму не скроешь, Маргарита Львовна! — я величественно поправила округлости, которые норовили выскочить из декольте, как баскетбольные мячи из сетки. — Главное — искренне верить, что ты — богиня, а не ждать одобрения окружающих.

Казалось, что в глазах королевы на миг промелькнуло уважение. А потом я решила, что лучшая защита — это нападение.

— Теперь ваша очередь, — я бесцеремонно схватила свекровь под локоть и потащила в соседний бутик концептуальной моды. — Вы слишком долго прятали свою внутреннюю рок-звезду под «маленьким чёрным платьем». Пора её выпустить.

— Что? Я? Светлана, мне не двенадцать лет! — запротестовала она, когда я заталкивала её в кабинку с кожаными кюлотами и асимметричным пиджаком цвета фуксии.

— Доверьтесь профессионалу! — кричала я через шторку. — Если не понравится, я смиренно съем ту кашу из киноа, честное слово!

Когда Маргарита Львовна наконец вышла, в бутике наступила тишина. Вместо строгой дамы из высшего общества перед зеркалом стояла стильная, яркая женщина. Кюлоты подчеркнули её идеальные ноги, а фуксия освежила лицо так, будто она только что вернулась из отпуска в Альпах. Она выглядела минимум на десять лет моложе. Свекровь долго смотрела на своё отражение, недоверчиво прикасаясь к ткани. Тонкие губы дрогнули.

— Это... будто и не я вовсе.

В этот момент в бутик вошёл импозантный итальянец в льняном пиджаке. Он посмотрел на Маргариту и замер. А потом прижал руку к сердцу и выдохнул:

— Bellissima! Мадам, ваша улыбка сияет ярче, чем витрины этого ТЦ. Вы выглядите потрясающе.

Маргарита Львовна... покраснела. Не возмутилась, не осадила «плебея» ледяным тоном, а — о чудо! — впервые на моей памяти открыто и искренне улыбнулась.

— Спасибо, — тихо ответила она и торопливо повернулась ко мне.

Когда мы вышли из магазина, обвешанные пакетами, она внезапно остановилась у фонтанов.

— Знаете, Светлана... У вас отвратительный характер, полное отсутствие манер и слишком выдающаяся харизма... Но вкус у вас, признаю, отличный. И, кажется, Макс впервые за долгое время сделал правильный выбор.

Я почувствовала, как к горлу подступил комок. Это было больше, чем комплимент. Это было признание.

— Маргарита Львовна, — я шмыгнула носом, — а теперь пойдёмте найдём нормальный бургер. А то от этой высокой моды у меня желудок начал исполнять гимн Саратова.

Она рассмеялась. По-настоящему. И мы пошли дальше — две женщины, одна в размере «викторианская эпоха», другая — в цвете фуксии, доказывая всему Дубаю, что шопинг — это не трата денег, а самый эффективный вид борьбы со скукой.

(Света, 4:0. Свекровь — союзник, в гардеробе — изумрудный взрыв, а впереди — вечерний приём. Главное теперь — не задохнуться в новом платье до того, как Макс его увидит).

Наблюдение Светы №13: Если вас привезли в песочницу размером с небольшое государство, не паникуйте. Помните: смелое декольте — единственный ориентир для заплутавших бедуинов.

Я поняла, что вечер перестаёт быть томным, когда наш лимузин сменился на хромированный внедорожник, а асфальт — на бесконечные пески цвета пережаренного тоста.

— Макс, — прошептала я, стараясь не шевелить лишний раз рёбрами в своём изумрудном «футляре», — ты сказал «приём». В моём словаре «приём» — это паркет, хрусталь и официанты, которые не ездят на верблюдах. А здесь из элементов роскоши только твой галстук и мой катастрофический перебор с блёстками.

Макс виновато покосился на мой разрез, в который уже начал засыпаться песок.

— Света, шейх аль-Мактум чтит традиции. Главные сделки заключаются под звёздами. Но ты выглядишь... эффектно.

— Эффектно? — хмыкнула Маргарита Львовна, которая в своём новом асимметричном костюме цвета фуксии выглядела на редкость органично и даже стильно. — Она выглядит так, будто упала с верхушки новогодней ёлки прямиком в Сахару. Но, признаться, на фоне этого однообразного песка изумрудный — единственный цвет, который не вгоняет в депрессию.

Мы прибыли в лагерь. Это был оазис роскоши: ковры на песке, факелы и шатры. Жёны арабских партнёров были воплощением сдержанной элегантности в своих летящих абайях, расшитых золотом. И тут из машины вышла я. В облегающем платье, сияя пайетками, как диско-шар, и на каблуках, которые при первом же шаге ушли в грунт по самую щиколотку.

— Опаньки, — пробормотала я, когда мой правый туфель решил навсегда остаться в Аравийской пустыне.

Я не стала ждать, пока Макс меня спасёт. Выдернув ногу из песка, я просто скинула вторую туфлю, подхватила их за ремешки и, гордо выпрямив спину, зашагала к шатрам босиком.

— Педикюр слишком дорогой, чтобы прятать его в обуви, — бросила я ошарашенному арабскому охраннику, который смотрел на меня как на инопланетное вторжение.

Переговоры шли туго. Шейх сидел с непроницаемым лицом, а Макс и его партнёры сыпали цифрами, которые, судя по всему, разбивались об эту стену вежливого безразличия. Культурная пропасть была шире, чем Гранд-Каньон. В какой-то момент шейх что-то резко ответил по-арабски, и его помощник перевёл: «Его Высочество сомневается, что люди, которые не ценят тишину пустыни, могут ценить долгосрочное доверие».

Я поняла: пора выпускать «тяжёлую артиллерию» в изумрудном.

Заметив, что жёны шейха сидят в отдельном шатре, и на их лицах — та же скука, что бывает у женщин в очереди в налоговую, только в более дорогих декорациях, я направилась к ним.

— Салам алейкум, дамы! — присела на ковёр, стараясь, чтобы моё изумрудное великолепие не треснуло по швам. — У вас тут очень красиво, но скажите честно: как вы справляетесь с этим песком? У меня он уже даже в мыслях.