Думаю, надо давить на гордость. На остатки самоуважения. Если, конечно, они у неё сохранились.

Перетаптываюсь с ноги на ногу. Холодно, блин! Ну, и где эта курица ходит? С деревьев уже посрывало листву. Вся листва под ногами. Дворников у них, что ли нет? Поналипло к ботинкам…

Я нагибаюсь, чтобы убрать с голенища листок. Слышу над ухом:

— Приветик!

Поднимаю глаза. Вижу девочку. Катька! Это Женькина дочь.

«Блин», — проносится в голове. И охота дать дёру! Как будто она может чем-то мне навредить. Да что она может? Слабачка! Джинсы широкие, куртка короткая. Типа, модная такая вся. Накрашена с толком. Волосы торчат из-под вязаной шапочки. И на что повёлся мой Мишка? На юность, наверное. На свежесть. Целовались, наверное? Тискались с ней?

— Ну, здравствуй, — давлю из себя улыбку. Главное, не поддаваться панике. И действовать по ситуации.

Катя держит руки в карманах. Смотрит с каким-то превосходством. Хотя и ростиком ниже меня. Ростом она в свою мать! А лицом больше в Женьку. Такие же губы и нос.

— Чё пришла? — бросает внезапно.

Это «тыканье» просто выводит меня из равновесия. Я даже теряю дар речи! Так и стою, раскрыв рот.

Ах ты, дрянь малолетняя!

— Не к тебе пришла, ясно? — парирую, взяв себя в руки.

Катя хмыкает:

— К матери?

Я поднимаю нос кверху, чтобы казаться ещё выше её:

— Ты давай домой шуруй, а то там «Спокойной ночи, малыши» уже в самом разгаре, наверно?

«Господи, с кем я бодаюсь? С девчонкой», — стыжу себя мысленно. Ну, а что мне делать? Молчать?

— Это ты домой шуруй, поняла? Там уже сериал «Содержанки» начался! — с язвительной рожицей фыркает Катя.

У меня аж челюсти сводит судорогой от такого нахальства. Вот, воспитание, а? Ну, точно в мамашку вся! Не в отца же? От рук отбилась, пока его не было! А то ли ещё будет? Как хорошо, что мой Мишка с ней разосрался. От такой малолетней кусаки ничему хорошему не научишься.

— Катя, я понимаю твою обиду на меня, — решаю я сменить тактику и уповать на свой возраст, — Но ты должна понять, что это — взрослые разговоры. Они касаются только взрослых, меня, твоей мамы и твоего папы.

— И чего он нашёл в тебе? Не понимаю. Ты и внешне похожа на шлюху, — бросает мерзавка.

— Ротик закрой, — цежу я сквозь зубы.

— А то что? — вскидывает она подбородок.

— Узнаешь! — впиваюсь глазами в лицо, нагловатое, юное. И уже представляю, как могу расцарапать его до крови…

Чтобы поправить ремень на плече, она достаёт из кармана ладошку. Я вижу на пальце правой руки у неё кольцо. Такое широкое, с косыми насечками. Золотое. Моё…

Я вспоминаю, как потеряла его этим летом. От обиды даже всплакнула! Мне его бывший дарил. Я думала, где-то в ресторане посеяла. Всю квартиру обыскала. А оно вон где!

— Ах, ты…, — хватаю её за рукав.

— Отпусти! — кричит Катька.

Но я так вцепляюсь в её ручонку, буквально сжимаю кольцо. Готова оторвать его вместе с пальцем.

— Ты чё, больная совсем? Отвали! — вырывается мелкая.

Кольцо поддаётся. Катюха истошно вопит, и бьёт меня кулачком второй ладони по плечу. Но меня уже ничем не остановить! Пока не сниму, не отстану. А дома Михона ждёт жёсткий разбор полётов. Значит, начал таскать вещи из дома? Мои вещи! Для своей мелкой шалавки?

— Это что тут творится такое? — слышу сзади раскатистый бас.

Какой-то мужик в тельняшке под курткой защитного цвета, стоит и сурово так смотрит на нас.

— Дядь Мить, помогите! Она сумасшедшая! — плачет Катюха.

Он ловко хватает меня за шкирку. Как щенка, буквально. И, приподняв от земли, вынуждает её отпустить.

Катька, вырвавшись, и прижимая к себе ладонь, которую я истерзала, бежит к подъезду:

— Дура! Ты психичка! Я в суд на тебя заявлю, поняла? — попутно кричит в моей адрес.

Мужик, что держал, отпускает пальто и встаёт у меня перед носом:

— Ну, чё? Будем ментов вызывать, или так обойдётся?

Я тоже шмыгаю носом. Скорее от злости, чем от обиды! Будь моя воля, я бы убила их всех.

Продолжаю упорно молчать, когда он произносит:

— Такая взрослая, а на ребёнка чего накинулась, а?

Я отвожу глаза в сторону. Но не от стыда, а от нежелания с ним говорить. Какой-то пьянчуга подзаборный будет меня ещё жизни учить.

— Значит так, кто бы ты ни была, — говорит он и тычет в меня своим гадким пальцем, — Если ещё раз Катюху тронешь, я не посмотрю, что ты баба, так вмажу, что будешь лететь и попёрдывать, ясно?

Я ахаю, готовая вылить на него поток матерных слов. Но в этот момент мой смартфон начинает жужжать. Старый дятел уходит. А я вынимаю свой гаджет и вижу, что это — Женёк.

«Блин», — проносится в голове. Неужели тварюшка уже рассказала папуле?

Не взять трубку нельзя. Будет только хуже! Чего доброго Женька вообще передумает и больше не придёт.

Я трижды вздыхаю, беру себя в руки. И нажимаю «принять».

— Это чё за хуйня, а? Я тебя спрашиваю, чё происходит?! Какого, мать твою, хера, ты попёрлась туда? Я же просил не ходить! Ты же мне обещала, Анжела! Почему мне звонит Катерина и плачет? Хуя ты ей сделала?! А ну отвечай! Чё молчишь? — надрывается в трубке Сорокинский бас.

— Да потому я молчу, что ты мне слова не даёшь вставить! — пытаюсь его переорать, — У неё кольцо моё! Ей, наверное, Мишка его подарил, уродец малолетний! Весь в отца, мать вашу! Как вы достали меня уже все! Идите вы на хер, понятно?

Из глаз текут слёзы. И на сей раз — это слёзы обиды. Мне обидно за Мишку! За то, что он так поступил. За себя, что меня все ругают. За кольцо, которое так и осталось у этой мерзавки. А ей хоть бы что?

— Какое, сука, кольцо? Чё ты мне впариваешь? Ты какого попёрлась туда, я тебя спрашиваю?! Ты что Катерине сказала? Какого, мать твою хера, она вся в слезах? — продолжает Сорокин орать.

— Такое кольцо! Золотое! Моё! — ору я сквозь всхлипы.

— Я те зад надеру, поняла? Если Катьку обидела, я тебя укакошу, пизда белобрысая, ясно? — рычит в трубку Сорокин. Рычит так яростно и зло, что у меня вырывается поток новых рыданий.

— Своей малолетней шалаве зад надери! Чтобы чужое не воровала! — кричу напоследок и вешаю трубку.

А после, сажусь на скамейку у подъезда, к которому добрела, пока говорила с ним. Сажусь, сгибаюсь вдвое, и рыдаю что есть мочи. Просто сил нет! Да пошло оно всё. Вот уеду! И пусть все живут, как хотят. И насрать и на Мишку, и на Сорокина. Пускай один облизывает эту сучку мелкую. А другой — чешет обратно, к жене…

Домой возвращаюсь под утро. Просидела всю ночь в ресторане. Проплакала. Девки молчали, в душу не лезли. Знают, что у меня сейчас такая ситуация сложная. Видели, как мне плохо! И подливали по чуть-чуть в опустевший стакан. В итоге налакалась я, конечно… Такси вызвали прямо к рестику и оно отвезло меня к дому.

Кое-как добираюсь на свой этаж. Не могу ключ достать из кармана. Достав, пытаюсь долго его вставить в замочную скважину. Дверь открывается прежде, чем мне удаётся это сделать.

На пороге Михон. Смотрит сурово, даже не пытается матери помочь. А я шатаюсь, хватаюсь за лутку дверную. Изо всех сил делаю вид, что я трезвая!

Телефон надрывался всю ночь. Причём, звонили оба. И Михон, и Женёк. Мне насрать было на всех! Я пила, как не в себя. А теперь… Ну, не то, чтобы сильно жалею. Но немного здравомыслия мне бы точно не помешало.

— Дядь Жень, она тут! — кричит Мишка за спину.

Из кухни выходит Женёк. Недовольный. В рейтузах. Теперь две пары глаз смотрят на меня осуждающе.

Я перешагиваю порог, пытаюсь разуться. Но это охренеть, как сложно! Замок на ботинке заел что ли? Сажусь на пол, сгребая с вешалки всё, что на ней висело.

Мишка меня поднимает:

— Ма, стой!

— Отвали! — я толкаю его.

— Да она пьяная в хлам, — комментирует он «дяде Жене».

Тот стоит, даже не пытаясь помочь.

Я снова берусь расстёгивать обувь. Сын приседает на корточки возле меня.

— Дай, я сам.

Я опираюсь на его плечи руками. Мир шатается, едет! Каруселька, мать её… Не нужно было мешать пиво с водкой. Вот не нужно было!