Солнце поднималось все выше, красный песок мерцал и накалялся. Бриджмен знал, что уже никогда не увидит Марс и не отыграется за ту неудачу, но все необходимое для создания копии планеты находилось здесь, в пределах береговой зоны.
Лет пятьдесят назад, когда появились опасения, что бесконечные запуски межпланетных кораблей и космических зондов, а также перемещение на Марс больших объемов всевозможных запасов и оборудования приведут к уменьшению гравитационной массы Земли и смещению ее орбиты ближе к Солнцу, сюда доставили в качестве балласта несколько миллионов тонн поверхностного марсианского грунта.
Хотя толщина снятого слоя не превышала нескольких миллиметров и температура атмосферы повысилась лишь незначительно, кумулятивный эффект перемен выразился в потере тонких слоев внешней атмосферы и утрате радиологической защиты, благодаря которой биосфера и оставалась обитаемой.
В течение двадцати лет флот в составе нескольких огромных грузовых кораблей осуществлял челночные рейсы, сбрасывая доставляемый балласт в прибрежные воды у мыса Канаверал. Одновременно русские заполняли марсианским грунтом небольшой участок Каспийского моря. Предполагалось, что песок будет поглощен водами Атлантики и Каспия, но вскоре выяснилось, что результаты проведенного микробиологического анализа не соответствуют действительности.
На марсианских полярных шапках, где конденсировалась испарявшаяся в атмосферу вода, остатки древней органической материи сформировали верхний грунтовый слой, песчаный лёс, состоящий из фоссилизированных спор гигантских лишайников и мхов, последних живых организмов, обитавших на планете миллионы лет назад. В этих спорах присутствовали кристаллические решетки вирусов, живших некогда на растениях, и теперь остатки их попали на Землю с балластом.
Несколько лет спустя в южных штатах Америки и среднеазиатских республиках Советского Союза, Казахстане и Туркменистане, был отмечен резкий рост заболевания растений: по всей Флориде происходили вспышки мозаичной болезни, высыхали и умирали плантации апельсинов, придорожные пальмы расщеплялись, словно шкурки перезрелых бананов, стебли меч-травы в летнюю жару становились жесткими, как бумажные дротики. За несколько лет весь полуостров превратился в пустыню. Болотистые джунгли Эверглейдса высохли, в оставшихся без воды руслах блестели скелеты крокодилов и птиц, леса окаменели.
Космодром на мысе Канаверал закрыли, а уже через некоторое время были блокированы и эвакуированы курорты Кокоа-Бич, объекты недвижимости в миллионы долларов пришлось отдать вирусу. Влияние последнего — не представляющего, к счастью, опасности для скота — ограничивалось небольшим районом лёса, который, собственно, и послужил его переносчиком, однако, попадая в организм человека и вступая в контакт с определенной бактерией кишечной флоры, он, не причиняя вреда носителю, при повторном попадании в грунт оказывал губительный эффект на растительность не только на мысе Канаверал, но и вдалеке от него.
Хотя ночь и выдалась беспокойной, уснуть не удавалось, и Бриджмен раздраженно включил магнитофон. Спасаясь от смотрителей, в душе он надеялся, что они все же поймают его. Загадочные судороги в ноге имели, скорее всего, психогенный характер. Будучи не в состоянии сознательно принять логику Уэбстера, он смирился бы с пленением как со свершившимся фактом, с благодарностью перенес бы обязательный годичный карантин в отделении паразитологической защиты в Тампе, а потом вернулся бы к карьере архитектора — наказанный, но примирившийся с профессиональной неудачей.
Пока, однако, удобный для капитуляции случай так и не выпал. Трэвис, похоже, догадывался о его двойственных мотивах, и Бриджмен заметил, что ни он, ни Луиза Вудворд ничего не сказали по поводу вечерней встречи.
Вскоре после полудня Бриджмен выбрался на улицу, прошел, бороздя свежие заносы красного песка, по следам, оставленным в переулках Луизой и Трэвисом, и в итоге потерял их на южной окраине города, где песок был другим, более грубым, а мотели утопали среди мелкозернистых дюн. Отказавшись от попыток найти пару, он повернул назад и, проходя пустынными, без теней улицами, то и дело кричал, а потом слушал улетающее и грохочущее между дюнами эхо.
Ближе к вечеру Бриджмен направился на северо-восток, осторожно прокладывая путь через впадины и уклоны, приседая в озерках тени каждый раз, когда ветер приносил издалека звуки работающих по периметру строительных бригад. Зернышки красного песка в огромных котлованах сверкали, словно бриллианты. Тут и там на склонах виднелись ржавые куски марсианских спутников и стартовых ступеней, упавших когда-то в марсианскую пустыню и привезенных потом на Землю. На одном фрагменте, напоминающем вогнутый щит целой секции обшивочной панели, еще можно было разобрать идентификационный номер. Плита стояла в песке вертикально, как дверь, приглашающая в никуда.
Перед закатом Бриджмен добрался до высокого обсидианового зубца, устремившегося в светло-вишневое небо, будто шпиль разрушенной церкви, поднялся по выступающим карнизам и прошелся взглядам по двух- или трехмильной полосе дюн до самого периметра. Озаренные последним дневным светом, металлические решетки отливали розоватым сиянием, словно сказочные ворота на краю зачарованного моря. Забор растянулся по меньшей мере на милю, и вот теперь, у него на глазах, строительный кран поднял громадную секцию, перенес ее и поставил на место. Растягивающееся ограждение уже закрыло собой восточный горизонт, превратив отрезанный марсианский песок в гравий, разбросанный по дну клетки.
Получив предупреждение — болезненное дрожание в икре, — Бриджмен спрыгнул, подняв облако пыли, и, не оглядываясь, поспешил в город между рифов и дюн.
Позднее, когда последние барочные завитки заката погасли за горизонтом, он устроился на крыше и стал ждать Трэвиса и Луизу, нетерпеливо оглядывая пустынные, залитые лунным светом улицы.
Схождение началось вскоре после полуночи, на высоте 35 градусов в юго-западном секторе неба, между созвездиями Орла и Змееносца. Продолжая наблюдать за улицами, Бриджмен не обращал внимания на семь ярких точек, несущихся к нему со стороны горизонта, подобно силам вторжения из глубокого космоса. Ничто пока не указывало на то, что их орбитальные дороги скоро пересекутся; спутники двигались так, словно были вместе всегда, в той плотной конфигурации, которую Бриджмен знал с детства, как утраченную зодиакальную эмблему, некое обособленное, сдвинутое с небесной сферы созвездие, отчаянно стремящееся вернуться на прежнее место.
— Трэвис! Чтоб тебя! — рыкнул Бриджмен и, повернув с балкона, двинулся вдоль перил на крыше высотки. Поскольку Трэвис и Луиза избегали его, как парии, он был вынужден признать, что уже не является настоящим бичкомбером, и обретался теперь на ничьей земле, между ними и смотрителями.
Семерка спутников приближалась, и Бриджмен мельком взглянул на них. Сейчас они составляли вполне узнаваемую, но необычную конфигурацию, напоминающую греческую букву Х, косой крест с четырьмя капсулами — Конноли, Ткачев, Меррил и Маяковский — на поперечной линии и тремя на продольной — Покровский, Вудворд и Бродиснек. Одни видели в конфигурации серп и молот, другие — орла, третьи — свастику, голубя, ту или иную религиозную или руническую эмблему, но, так или иначе, всем им грозила приближающаяся перспектива сгорания. Они и видны были именно по причине медленного разрушения алюминиевых оболочек; часто указывалось, что земной наблюдатель видит не реальную капсулу, а локальное поле испаренного алюминия и ионизированного газа, перекиси водорода из разрушенных двигателей системы ориентации, тянущееся за капсулой полумильным хвостом. Последний из попавших на орбиту, Вудворд был едва заметным пятнышком света. Корпуса капсул, несших в себе прекрасно сохранившийся человеческий груз, неуклонно разрушались, и широкий веер из серебристых брызг, раскрывшийся за Меррилом и Покровским (1998 и 1999), напоминал трансформирующуюся в новую двойную звезду в центре созвездия. По мере уменьшения массы капсулы опускались все ниже и вскоре должны были коснуться более плотных слоев атмосферы, а затем упасть на землю.
