Действительно, очереди стали намного короче. Кроме того, Базарган сформировал рабочую группу и с ее помощью начал переговоры с бастующими железнодорожниками о подвозе в столицу топлива и продовольствия.

Собеседник мой торопился двинуться в сторону университета, и часть пути от его квартиры за территорией советского посольства мы проделали вдвоем. Сухонький, очень маленького роста 70-летний Базарган шел пешком, несмотря на студеный ветер и неблизкую дорогу. Ни единого доброго слова о соседней стране — Советском Союзе ‒ я от него не добился, как не добился и мнения о политическом будущем Ирана. К советскому журналисту он отнесся с плохо скрываемой злостью, хотя перед западными корреспондентами при встречах прямо-таки лебезил.

Едва я успел после такого интервью добраться до корпункта, как подоспела важная информация. Парламент вынес вотум доверия правительству Бахтияра. Обсуждение его программы длилось 15 часов, да и число голосов «против» оказалось рекордным: 43 депутата меджлиса и один сенатор. Такой оппозиции не было даже у правительства генералов во главе с Азхари.

Дождавшись окончательного утверждения Бахтияра как премьер-министра, шах наконец покидает Иран. В час дня Мохаммад Реза Пехлеви в сопровождении шахини Фарах и главы протокольного отдела двора Афшара поднялся в Мехрабаде на борт личного «боинга», носящего название «Шахин» («Сокол»), сам сел за штурвал и взял курс на Египет. Там, в Асуане, его уже ждал старый друг президент Анвар Садат. Началось второе изгнание последнего иранского шаха (после первого бегства от народных выступлений в 1953 году его вернули на родину американцы, организовавшие военный переворот).

В Мехрабаде шаха и шахиню провожали Шапур Бахтияр, председатель сената Мохаммад Саджади, министр двора Алиголи Ардалан, высшие военачальники. Какой-то офицер свиты бросился на асфальт и стал целовать шаху ноги. Шахиня прослезилась, шах скривился, но до рыданий не дошел. Он демонстративно нес с собой в бело-голубой лайнер только мешочек с горстью иранской земли.

Мне не раз бывало стыдно за собратьев по перу, особенно не жаловал я любителя красивых фраз Мэлора Стуруа. В материале «Известий» мэтр советской журналистики в красках описал, как шах вылетел из Тегерана на маленьком частном самолетике, а за ним летел огромный «боинг», доверху груженый золотом и «горой брильянтов». Стуруа даже назвал этот самолет «пещерой Али-Бабы» и на этом построил всю статью, обвинив шаха в ограблении страны.

На самом деле шах никаких баснословных сокровищ с собой не взял, да и взять не мог. Все драгоценности короны испокон века хранятся в подвалах Национального банка и демонстрируются публике. Ими обеспечивается часть национальной валюты Ирана. Шах получал трон, корону и прочие регалии под расписку не больше, чем на сутки — для проведения торжественных мероприятий.

Личное состояние шаха и его семьи на момент бегства из Ирана составляло не более сорока миллионов долларов. Его резиденция в Ниаваране в подметки не годилась какой-нибудь подмосковной вилле нынешнего нового русского. Кстати, и самолет свой вместе с экипажем шах отослал из Египта обратно в Тегеран.

Главные обвинения шаху иранцы предъявляли не за накопление личных богатств, а за создание ужасного аппарата преследований инакомыслия. Печально известная служба САВАК была создана в 1950-е годы с американской помощью, и ее первый директор Теймур Бахтияр быстро заслужил в народе репутацию палача. В начале 60-х голов шах уволил Бахтияра и заявил, что положил конец практике пыток. Когда один из журналистов спросил шаха в 1976 году о насилии над противниками режима, тот ответил: «В старом смысле: выкручивание рук и так далее — нет. Сегодня имеются интеллигентные способы допросов». Эти «интеллигентные» способы включали, по рассказам бывших узников, изощренные психологические пытки.

Еще одно расхожее обвинение в адрес шаха — предательство родины путем передачи Ирана в руки американцев. Заключалось это «предательство» в том, что Иран не только продавал нефть западным корпорациям, но и сбивал на нее цену, подводя партнеров по Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), а на вырученные деньги покупал главным образом оружие, да еще и такое сложное, что и в Иране оно оставалось под контролем военных специалистов и советников из США. Страна стала «жандармом» обширного региона: шах зарился на контроль над западной частью Индийского океана, что усиленно поощрялось в Вашингтоне.

О том, как американская администрация относилась к шаху, говорят такие цитаты:

«Мы — товарищи по оружию» (Франклин Д. Рузвельт, 1943).

«В своих планах и мечтах об Иране он сосредотачивает надежды и чаяния своего народа» (Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959).

«Шах нес свое бремя двадцать лет и может пронести его еще двадцать» (Джон Ф. Кеннеди, 1962).

«Когда у нас есть такой человек, то шансы наши на мир возрастают… Я завидую тому, как вы обходитесь со своими студентами… Не обращайте никакого внимания на возню наших либералов» (Ричард М. Никсон, 1973).

«Под великим руководством шаха Иран стал островом стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира» (Джеймс Э. Картер, 1977).

О шахе писали и пишут многие. Автор этого дневника еще со студенческих лет в иранской группе Института восточных языков при МГУ в 1965-1970 годах, а потом и в Редакции Востока ТАСС следил за ним как за явлением, за целой эпохой в истории Ирана, и тоже старался понять побуждения, которые двигали этим человеком, в ХХ веке самодержавно правившем большой и богатой страной. Не знаю, на чем сойдутся в будущем историки, но мне понятнее всего мнение о шахе, высказанное знакомым иранским врачом. Он сказал:

— Шах на всю жизнь сохранил психологию ребенка. Приучавшийся с раннего детства к роли монарха, он втянулся в нее настолько, что продолжал играть эту роль — именно играть — до самого конца. Он всерьез вообразил себя великим государем, подобным Дарию, и окружил свою персону колоссальным культом единоличной власти. Эта пышность, эти празднования 2500-летия монархии, эти коронации суть не что иное, как детская игра в великого и обожаемого монарха. Разубедить шаха в его мании величия и в любви к нему народа так и не смог ни один человек. А инфантилизм его психики доказывает маниакальная страсть к военным «игрушкам», которых он накупил больше, чем следовало.

Я побывал вскоре после этого в рабочем кабинете шаха в Ниаваране, откуда он уехал в аэропорт для отлета в Египет. На большом столе, кроме позолоченного телефонного аппарата, остались: Коран, парижская Le Monde и большая стопка глянцевых проспектов всевозможных видов оружия: скоростные военные катера, пулеметы, торпеды… Он забавлялся военными «игрушками» до последнего.

Вот его слова перед отлетом:

— Я улетаю в Асуан, в Египет, и отдохну там несколько дней. Когда формировался этот кабинет министров, я уже говорил, что предприму поездку, если почувствую, что все идет хорошо и правительство установилось. Эта поездка и начинается сейчас. Сегодня меджлис вынес правительству вотум доверия, как и сенат. Надеюсь, что это правительство сможет рассчитаться с прошлым и заложить фундамент будущего. Для этого нам нужен период сотрудничества и патриотизма в высшем смысле этого слова. Наша экономика должна восстановиться, люди должны начать жить снова. Нам следует подготовить лучший план на будущее. Надеюсь, что нынешние мирные условия сохранятся. Могу лишь сказать, что я выполню свой долг, долг патриота.

Перед отлетом шах сделал широкий жест — распорядился освободить еще 240 узников, приговоренных к разным срокам тюремного заключениям военными трибуналами.

Реакцию иранцев на отъезд шаха журнал Time назвал «оргией восторга». Люди высыпали на улицы, целовались, кричали, размахивали букетами цветов и флагами. Появились экстренные выпуски газет с гигантской шапкой: «Шах уехал». Наплевав на бензиновый дефицит, тысячи водителей вывели машины и встретили праздник гудением и зажженными фарами. Меня на тротуаре подхватили под руки и хором потребовали: «Кричи “Смерть шаху!”». Кричал я, грешно признаться, с большим революционным подъемом. Энтузиазм толпы был так заразителен, и радость победы казалась безграничной.