Мы не будем описывать все 55 карт отдельных признаков из Атласа антропологии русского народа — достаточно и десятка примеров! Хотя распределение каждого признака является фактом антропологической науки, но для нас все они в равной степени вспомогательные, все они служат промежуточными ступенями для достижения цели нашего исследования — выявления общей архитектоники генофонда. Именно поэтому мы привели десять не связанных между собою признаков кожных узоров и соматологии. Выбор мы осуществляли «не глядя», т. е. независимо от распределения признака по ареалу. Поэтому и можно считать, что такая небольшая выборка из многих антропологических признаков даёт некое общее представление об их изменчивости в «исконном» русском ареале. Во всяком случае, этой выборки оказалось достаточно, чтобы увидеть, сколь разные типы и направления изменчивости можно обнаружить, разглядывая лишь десяток карт!

Каждый из признаков по-своему рассказывает о генофонде. Гены, лежащие в основе этих признаков, имеют свою историческую судьбу, и потому каждый из них описывает лишь одну из многих сотен или тысяч версий истории народа и его генофонда. Каждый из них фиксирует лишь часть миграционных потоков, сложных переплетений межэтнических и внутриэт-нических взаимодействий, случайных событий дрейфа генов. Каждый даёт своё видение, свою проекцию генофонда. Пытаться проследить по отдельной карте судьбу генофонда — все равно, что описывать судьбу страны по биографии отдельного её жителя. Можно представить, сколь будут различаться описания многострадальной России, созданные пусть даже современниками, но представителями разных слоев населения. А карта отдельного признака сложнее — она включает напластования разных времён… Поэтому, если у нас нет оснований считать, что какие-то из признаков более правдивы, то надо пытаться выявить то общее и объективное, что есть во всем множестве признаков — рассказов «очевидцев».

Такие общие черты можно было разглядеть уже в описании отдельных карт — просматривая их, улавливаешь какие-то общие мотивы, часто встречающиеся паттерны. Видишь, как сквозь случайности начинают проступать некие общие черты. Но это видение может оказаться субъективным — оно зависит и от проницательности, и от опыта исследователя, и от многих часто не осознаваемых установок. Поэтому для описания общих закономерностей генофонда необходимо тем или иным образом объективно обобщить информацию по всем признакам.

Но как обобщить? Обычные статистические оценки дадут лишь одинокие цифры — единственный показатель для всего этноса, для всего многообразия его межпопуляционной изменчивости. Но для понимания пространственной структуры генофонда, понимания его географии необходимо знать, как конкретно эта изменчивость реализуется в каждой части русского ареала. Поэтому, чтобы не терять из вида всю сложность антропологического ландшафта, нам надо своими глазами увидеть обобщённую изменчивость для каждой части ареала, то есть увидеть карты обобщённых признаков.

Для такого обобщения и созданы карты фенофонда русского народа. Они составили последнюю и главную часть Антропологического атласа, к рассмотрению которой мы переходим. Главный вопрос, на который мы будем искать ответ с помощью карт генетических расстояний — насколько устойчивы выявляемые элементы структуры фенофонда? Насколько они зависят от метода построения карт и их анализа? От анализируемых признаков и популяций? Затем рассмотрим главные сценарии в изменчивости русского фенофонда — карты канонических переменных и их аналогов — главных компонент. И в заключение мы вспомним о традициях географического подхода в антропологии русского народа и рассмотрим, как они продолжаются в создаваемых геногеографией обобщённых ландшафтах карт.

Рис. 4.4.1. Карта генетических расстояний от общерусских характеристик по объединённым данным «АБВ» (РАЭ и М. В. Витова).

§ 1. Обобщённые расстояния

Карта многомерных расстояний уже описывалась в главе 2 (рис. 2.3.5.). Там же приведена её интерпретация — выявление западных и восточных ядерных структур (связанных соответственно со славянскими и финно-угорскими племенами, вошедшими в состав русского народа) и срединной «рифтовой зоны» — зоны интенсивных смешений обоих пластов населения.

Но на самом деле мы построили не одну, а целую серию карт обобщённых расстояний русского фенофонда. С одной стороны, все карты этой серии должны быть похожи друг на друга. Ведь все они отражают одно и то же важнейшее свойство: степень сходства значений каждой точки русского ареала со среднерусскими показателями, со средним русским «портретом». Но с другой стороны, все карты и отличаются друг от друга — методом построения, числом анализируемых признаков или популяций. Сравнивая разные карты этой серии, можно своими глазами увидеть и оценить, насколько различия в материалах и методах влияют на закономерности, выявляемые картой. Но мы не будем утомлять читателя всей серией карт — не все склонны к методическим изыскам.

Пролистнём все промежуточные карты и заглянем в конец этой части Атласа. Там находится карта (рис. 4.4.7.), отличающаяся от предыдущей (рис. 2.3.5.), почти по всем параметрам.

Во-первых, отличаются исходные данные. Для построения этой карты использованы не данные РАЭ, а объединённые («АБВ», см. раздел 4.1. и раздел 5 Приложения).

Во-вторых, отличается число популяций. Мы включаем в анализ более обширной круг русских популяций: 180 вместо 107 популяций.

В-третьих, и это главное — отличается ареал. Теперь мы охватываем более широкий ареал, ведь М. В. Битов основное внимание уделил Русскому Северу, менее представленному в данных РАЭ. Мы можем заглянуть теперь, как продолжаются (и продолжаются ли?) выявленные нами закономерности на Русском Севере.

В-четвертых, отличается число признаков. Число признаков стало больше: 18 вместо 8. Все эти признаки являются ведущими и дают достаточно полное представление об антропологическом облике русского народа.

В-пятых, отличается мера расстояний. При построении этой карты использованы наиболее корректные для анализа антропологических признаков многомерные расстояния Махаланобиса.

Итак, карта по всему массиву данных о русском фенофонде («АБВ», рис. 4.4.1.) отличается от карты, приведённой в главе 2 (рис. 2.3.5.), практически по всем мыслимым исходным параметрам. Насколько это сказалось на её ландшафте? Насколько он устойчив к изменению числа популяций, признаков, размера ареала, мер расстояний? Если ландшафт совершенно меняется при изменении каждого параметра, то говорить о том, что мы познали основные черты строения фенофонда русского народа, нельзя. Если же есть некие константы, есть неизменные структурообразующие элементы, которые не зависят от перемены параметров — то можно считать, что мы разглядели каркас пространственной структуры фенофонда. Тогда дальнейшее изучение антропологии русского народа будет «наращивать» информацию на этот каркас, уточнять выявленную картину, но не менять её кардинально.

Что же показывает сравнение этих карт?

Мы не будем подробно описывать картину, которую читатель может оценить и сам. Главный вывод налицо: обнаруживается удивительная устойчивость ландшафта.

Нам представляется крайне важным, что подробно рассмотренная ранее (глава 2) «рифтовая зона», следующая вдоль 38 меридиана (светлые области на черно-белых картах), становится еще более чётко выраженной (рис. 4.4.1). Это важно потому, что «рифтовая зона» отражает среднерусские значения. Именно эта область, её паттерн, должны быть наиболее чувствительны к малейшим изменениям параметров карты. Причём среднерусские значения, после введения данных М. В. Витова по Русскому Северу изменились — средняя величина теперь рассчитана не по 107, а по 180 популяциям, и северные русские популяции представлены более равноправно. Однако положение и характер «рифтовой зоны» остались прежними, несмотря на все изменения.