Но для генетики, конечно же, важно, насколько движение культуры было связано с миграцией самого населения, миграциями генов. И здесь тоже есть примечательные перемены в археологии. Прежние представления о массовых передвижениях восточных славян с юга на север в XI–XIII веках оказались преувеличенными. «Археологические материалы раскрывают многочисленные факты подвижек населения на север внутри регионов или через границы сопредельных областей, но не подтверждают картины массового отлива населения из южнорусских земель» [Макаров, 2005, с.8].

Итак, новые данные археологии — ещё один и очень важный свидетель. Пусть мы пока не можем проанализировать их теми же методами геногеографии, что и прочие массивы данных. И потому не можем включить археологию Русской равнины как равноправного свидетеля в наше основанное на картах исследование — этот свидетель пока не говорит на универсальном языке карт. Но свидетельство археологии мы должны заслушать хотя бы на её собственном языке. И это свидетельство не только вновь подтверждает два полюса русского генофонда и стрелку, указывающую на север (или на юг). Этот новый свидетель сообщает нам, что своеобразие Севера связано со своеобразием именно славянского мира. Важность этой информации трудно переоценить! Мы уже не раз встречались с тем, что своеобразие генофонда Русского Севера нельзя объяснить только мощным финно-угорским пластом. На него накладывался второй фактор — своеобразие северного славянского пласта генофонда. А особость культуры помогала сплавить все эти составные части в яркий и многоликий генофонд Русского Севера.

РУССКИЙ ГЕНОФОНД В КРУГУ СОСЕДЕЙ

Выявление широтной изменчивости в русском генофонде (ось «север<=>юг») тем удивительнее, что ожидать можно было лишь «противоположной» — долготной изменчивости (ось «запад<=>восток»). Ведь для генофонда Восточной Европы, который включает русский генофонд как составную часть, убедительно показана долготная изменчивость. А «исконный» ареал русского народа занимает основную часть Восточной Европы. Он сложился на основе восточнославянских, балтских и финно-угорских племён, а возможно также тюркоязычных и ираноязычных — едва ли не всех групп, населяющих восточную половину Европы. Поэтому основная закономерность генофонда Восточной Европы (долготная изменчивость и должна была отразиться в русском генофонде, если он действительно складывался, как и Русское государство, «прирас-танием», механическим включением в себя всё новых и новых групп населения. То, что выявлена иная, широтная изменчивость, указывает на принципиальный факт своеобразия русского генофонда. Это своеобразие состоит в том, что основное направление изменчивости русского генофонда не сводимо к исходной изменчивости тех субстратов, племён и народов, на основе которых он формировался. По-видимому, широтная изменчивость возникла или же усилилась в ходе собственной истории русского генофонда.

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА

Напомним, почему для генофонда Восточной Европы мы так уверенно говорим о долготной изменчивости. В главе 8 рассмотрены пять обширных массивов данных: антропология (соматология), дерматоглифика, классические генетические маркёры, аутосомные ДНК маркёры, митохондриальная ДНК. По сути, для «большой матрёшки» (Восточной Европы) проведён столь же разносторонний анализ, как и для меньшей, вложенной матрёшки (русского генофонда). Можно выделить семь основных результатов изучения генофонда народов Восточной Европы.

1) Значительная межпопуляционная изменчивость. В Восточной Европе она намного больше, чем различия между популяциями в Западной Европе: этот результат подтвержден двумя свидетелями: и классическими маркёрами, и мтДНК.

2) Восточноевропейский генофонд сформирован главным образом народами индоевропейской и уральской языковых семей. Причём основная часть Восточной Европы похожа на результат длительного смешения этих двух генофондов. Что же касается народов третьей языковой семьи — алтайской, то их влияние меньше и ограничивается юго-восточными степными районами (этот результат также подтверждён двумя свидетелями: и аутосомными ДНК маркёрами, и классическими).

3) Средняя частота «азиатских» генов в Восточной Европе мала, и их распределение строго упорядочено — частота постепенно возрастает с запада на восток. Так что восточные славяне ещё полностью принадлежат европейской генетической провинции; на территории Волго-Уральского региона происходит постепенное увеличение частоты «азиатских» генов до значимых величин (10–30 %), но не до 50 %, то есть и этот регион преимущественно ещё «европейский»; лишь Западная Сибирь оказывается пограничной областью между западно-евразийским и восточноевразийским генофондами (это данные по мтДНК, но и второй свидетель — Y хромосома — также не выявляет высоких частот «азиатских» гаплогрупп в Восточной Европе).

4) В Европе межпопуляционные различия особенно велики между финно-угорскими популяциями.

Восточнославянские группы сравнительно менее дифференцированы и выглядят мигрантами, расположившимися в центре «финно-угорского мира» и отчасти смешавшимися с ним (предварительные результаты по мтДНК).

5) Карты генетических расстояний сравнивают каждую популяцию Восточной Европы со «среднестатистической» русской популяцией. Оказывается, что почти вся Восточная Европа близка к «среднерусскому» генофонду. Лишь на востоке, к Уральским горам, и на юге, к Кавказским горам, популяции начинают отличаться от среднерусских величин. Несколько областей, непохожих на среднерусские, есть и на Восточно-Европейской равнине — например, северные русские популяции (данные по классическим и ДНК маркёрам).

6) Вторые главные компоненты, выявляющие вторую по значимости закономерность, показывают различия между южной (степной) и северной (лесной) частями Восточной Европы (классические маркёры, аутосомные ДНК маркёры, антропология, дерматоглифика).

7) Первые главные компоненты (важнейшая закономерность) показывают долготную изменчивость Восточной Европы (классические маркёры, аутосомные ДНК маркёры, антропология, дерматоглифика, мтДНК).

Итак, важнейшая черта восточноевропейского генофонда — наличие в нём «западной» и «восточной» групп популяций. Генетические различия между ними и создают постепенный, плавный переход — долготную изменчивость.

История народов Восточной Европы богата переселениями, смешениями разнородных групп — от прихода с востока гуннов до экспансии на восток славян, многими другими миграциями, хуже известными нам из-за своей древности. Многие из них проходили по оси «запад<=>восток». Поэтому любое из этих событий (или все они вместе) могли сформировать долготную изменчивость.

ЕВРАЗИЯ

Надо сказать, что долготный тренд не ограничивается Восточной Европой. Он уходит далеко на восток и продолжается также на запад. Долготный тренд — основная закономерность генофонда всей Евразии. А долготный тренд Восточной Европы — лишь фрагмент, часть этого постепенного изменения, протянувшегося от Иберийского полуострова до Корейского. Эту глобальную закономерность евразийского генофонда особенно наглядно показывают карты, построенные нами для гаплогрупп митохондриальной ДНК. И мы опять видим постепенность этого тренда — огромные пространства заняты «промежуточными» генофондами. Напрашивается сопоставление между западно-евразийским генофондом и европеоидной расой, с одной стороны, и зоной преобладания восточноевразийских гаплогрупп и монголоидной расой, с другой.

В геногеографии есть правило — чем тренд масштабнее, тем он древнее. И для глобального долготного тренда есть прямые доказательства его древности: проведённый нами картографический анализ археологических культур верхнего палеолита показал, что 26–16 тысяч лет назад уже существовали резкие различия между населением западных областей (Европа) и восточных областей (Сибирь).

НА ФОНЕ ЕВРАЗИИ

Итак, долготный тренд — базовая, древняя закономерность Евразии, фрагмент этого тренда хорошо виден в Восточной Европе. Но в русском ареале, занимающем обширнейшую срединную часть Восточной Европы, на первый план вышла це эта фоновая, «подстилающая» долготная изменчивость, а иная, широтная закономерность, которая является собственной, характерной чертой русского генофонда.