^{Основание Санкт-Петербурга. Гравюра П. А. Новелли, до 1804 г.}

^{Wikimedia Commons}

Мы видим, что Петербург — город, созданный всем русским XVII веком с его страстными религиозными переживаниями, которые выразились в церковном расколе 1666 года и в постоянных ожиданиях скорейшего конца света. Но с Петербургом этот век заканчивается. Эпоха Петра является водоразделом между Древней Русью и новой Россией: в широком смысле Древней Русью мы называем допетровскую Россию. Петербург знаменует собой коренной слом предыдущей эпохи, исторический надрыв. Это важнейшая мифологема города. Она проявляется в очень разных вариациях: прежде всего в том, что Петербург не укорененный город. Он построен на зыбких основаниях: «на берегу пустынных волн», на топях и болотах, на костях строителей. «В болотные топи велел [царь] втоптать тела ста тысяч мужиков», — напишет польский поэт Адам Мицкевич[26]. При всей абсурдности таких утверждений они необыкновенно живучи. Хорошо известно, что при шведах провинция Ингерманландия была далекой окраиной королевства, тем не менее достаточно обжитой. К слову, в районе Охты находился целый шведский город Ниен, на месте Летнего сада — шведская усадьба, русские и финские деревни располагались по берегам Невы и на островах. По Неве активно сплавляли лес. Болотистыми были лишь отдельные участки невской дельты, да и в России умели строить и на болотах, и в худших природных условиях (вспомним, к примеру, грандиозную крепость на Соловках). Несмотря на тяготы первых лет строительства города, вряд ли можно говорить о каких-то невероятных жертвах среди строителей. Известно, что работы осуществлялись в теплый сезон — с конца марта по октябрь, причем артели присылали на стройку сменами на два-три месяца, по окончании которых они отправлялись домой. Из-за войны рабочих катастрофически не хватало, поэтому их берегли. Современный анализ исторических документов показывает, что «смертность среди первых строителей Петербурга, составлявшая в среднем 6–8%, была обычной для того времени и во много раз меньше цифр, приводимых иностранными наблюдателями»[27].

В крайнем своем воплощении мифологему «умышленности» Петербурга мы встречаем в современной «альтернативной истории», которая утверждает, что Петербург был откопан, что это — легендарный древний славянский город Винета, погрузившийся под воду вместе с северной страной Гипербореей в результате чудовищного катаклизма, вызванного, вероятнее всего, инверсией магнитного поля Земли («переполюсовкой»). Доказательства обширны. Здесь и «вкопанные в землю» цокольные этажи старинных зданий, хотя известно, что весь XVIII век в Петербурге строили «дома на погребах». При частых наводнениях жилые покои в таких домах оставались нетронутыми. До нас дошел в практически первозданном виде дом Троекурова на 6-й линии Васильевского острова, 13, у Андреевского собора: сейчас в нем работает ресторан, и «погреба» можно увидеть воочию. Здесь и колонны Исаакиевского собора, которые, само собой, невозможно было изготовить в условиях XIX века, хотя весь процесс строительства хорошо задокументирован вплоть до смет, а модели старинных механизмов для работы с камнем хранятся в музее Горного института. В Выборге, откуда привозили знаменитый розовый гранит рапакиви, можно увидеть заготовки колонн, а в Республике Карелии, в пяти часах езды от Петербурга, на месте каменоломен, где добывали мрамор в том числе и для Исаакиевского собора, сегодня работает популярный музей под открытым небом — горный парк «Рускеала».

Надо сказать, мысль о том, что город был обнаружен уже готовым, впервые была сформулирована в фантастической повести «Саламандра» (1841), которую написал директор Румянцевского музея, мистик и «русский Фауст» князь Владимир Одоевский. В этом тексте приводится якобы финская легенда об основании Петербурга.

Для города «вне контекста» само его основание становится космогонией — творением целого мира, в котором Петр Великий выступает в роли творца-демиурга. В знаменитой книге «Душа Петербурга» 1922 года культуролог Николай Анциферов показал, что строки об основании города в пушкинском «Медном всаднике» напрямую связаны с Шестодневом. Пушкин рассказывает миф о рождении Петербурга так же, как Книга Бытия рассказывает о творении мира и человека (Быт. 1:1–31).

^{Иллюстрация А. Бенуа к поэме А. Пушкина «Медный всадник», по изданию 1936 г.}

^{Wikimedia Commons}

Здесь, как и во всей поэме, Петр не назван по имени: имя Бога в Библии табуируется. Петербург творится словом и мыслью: «И сказал Бог: да будет свет! И стал свет» (Быт. 1:3)[29]. Сам акт творения заканчивается «любованием» его результатами: «И увидел Бог, что это — хорошо» (Быт. 1:10).

Развивая мысль Анциферова, следует заметить, что creatio ex nihilo не единственная космогоническая концепция, которая присутствует в Библии. По мнению ряда исследователей, библейский Шестоднев представляет собой развитие ближневосточного мифа о примордиальном сражении Бога с чудовищем, символизирующим силы зла. Отголоски этого мифа мы находим и в Библии, например у пророка Исайи: «Восстань, мышца Господня… Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила?» (Ис. 51:9) — или в Псалмах: «Ты размозжил головы Левиафана, отдал его в пищу диким зверям!» (Пс. 73:14.) Как и в историях о примордиальной битве, хаос все же не уничтожен и не изгнан, но лишь ограничен, то есть встроен в космический порядок безопасным для мира образом: верхние воды отделены от нижних, тьма — от света, а с Левиафаном заключен договор о подчинении. Могущество Бога, таким образом, состоит не в отсутствии противных Ему сил, но во власти удерживать эти силы в определенном для них месте и препятствовать их выходу за границы. «Мир в принципе находится в опасности. Лишь властное вмешательство Бога и его вечная бдительность предотвращают катастрофу»[30].

Если Петр Великий — демиург, то город удерживается от гибели его «вечной бдительностью», вечным сражением с силами хаоса. «Медный всадник, — мы все находимся в вибрации его меди», — скажет Александр Блок. На памятнике Петру Первому на Сенатской площади конь топчет змею, которая во многих культурах является олицетворением хтонических сил, а композиция памятника, безусловно, связана с образом святого Георгия — героя-змееборца. Исчезновение Медного всадника приведет к гибели города — так утверждает старинная легенда о «сне майора Батурина», которая могла лечь в основу пушкинской поэмы или, наоборот, была поэмой порождена: