– Не надо, спасибо, – проглатываю ком в горле. – Так когда мне прийти... на контроль… и что там положено?

– Вам придет напоминание в телефон. И, Арина Игоревна, самое главное: при первых же признаках ухудшения состояния – боль, тошнота, температура – сразу вызывайте скорую помощь. Внематочная беременность – это очень серьезно.

Ладно. Хорошо. Мне надо собраться. Мне надо… Господи, что же мне надо…

Заставляю себя встать. Получается резко.

И такой же приступ резкой боли заставляет меня согнуться. Стою, скрючившись, дышу через раз, в голове пульсация, живот будто разрезан справа налево огромным лезвием.

Где-то надо мной голос. Резкий, громкий. Не мне.

– Вызывайте неотложку!

***

– Ну, Арина! Ну, перестань. Зизи! И ты тоже… Мама… Мама, ну ты-то куда?!

Я даже улыбаюсь сквозь слезы – настолько беспомощный у Сашки голос. А что такого? Ну, подумаешь, женщины плачут. Ну, подумаешь, их три.

Если бы… Если бы все пошло иначе, то… Наверное, не было вариантов, чтобы мои близкие об этом не узнали. Но все случилось так, как случилось. Когда всех поставили на уши, совершено без моего ведома. Пока я сама лежала на операционном столе.

И теперь вот они приехали все: и родители, и Сашка с Зизи. Спасибо, что Натусика не взяли! Но она передала мне открытку.

Мама мужественно держится, неловко утирая слезы, и подсовывает мне свежеиспеченные булочки. Мне их, подозреваю, пока нельзя, мне там какую-то диету расписали. Но я потихоньку жамкаю мягкие булочки, а мама что-то бормочет про то, что я, конечно, пеку вкуснее и лучше, но она старалась. Зизи рядом, с другой стороны, сердито шмыгает носом.

А Сашка с папой просто замерли в сторонке и косятся на нас с беспокойством. Подозреваю, они не очень ловко себя чувствуют в холле гинекологической клиники.

Ни мама, ни Зизи не задают мне ненужных вопросов. Например, о том, от кого был этот ребенок. Наверное, думают, что от Руслана, но о нем тоже не спрашивают. Спрашивают – наконец-то – что мне можно из еды. И что говорит врач, и когда выпишут. И торопятся уйти, потому что мне надо лежать, а в холе прохладно и вообще – мы завтра приедем. Ну, не все сразу, но кто-то – точно.

Я и в самом деле чувствую себя усталой. Разбитой. Наверное, это нормально для человека, в которого еще вчера засовывали что-то инородное. Не знаю, у меня это первый опыт.

Уже на пороге палаты – комфортной, одноместной – меня настигает телефонный звонок. Так, это мои что-то забыли сказать?

А это Богдан Тамбовский.

Я смотрю на телефон и понимаю, что он у меня расплывается перед глазами. Медленно открываю дверь палаты, дохожу до кровати, опускаюсь на нее. Телефон замолкает, и тут же начинает звонить снова. Я принимаю звонок с закрытыми глазами.

– Да?

– У тебя все в порядке?

У него такой требовательный голос. Такой… Такой, что мне хочется расплакаться. Почему ты звонишь? Почему ты звонишь именно сейчас?!

Зизи. Или Сашка. Точно, Сашка. Или нет? Тебе кто-то сказал о том, что я в больнице?!

– А… Привет. Ну… А почему ты спрашиваешь?

– Ты не ответила на мои вчерашние сообщения.

Ах да. Не ответила. Мне вообще вчера было не до телефона.

– Извини. Срочный заказ.

Не знаю, почему я вру. Не знаю, почему не говорю правды. Я не понимала, как сказать Богдану, что жду от него ребенка. Теперь не понимаю, как сказать, что я этого ребенка потеряла.

– Точно? А что у тебя с голосом? Ты не заболела?

– Я… я работала допоздна. Не выспалась, – убираю на мгновение телефон от лица, чтобы он не слышал мой шумный выдох. – Как там твоя линия? Люди из министерства довольны?

– Они уже уехали. Слушай, я… Я приеду на следующие выходные.

– Не надо!

– Почему не надо?

Да как это объяснить?! Это невозможно объяснить. Я же не могу ему сказать, что я в больнице. Что, вполне возможно, меня не выпишут к выходным. Я еще не спрашивала об этом врача.

– У меня много работы. Я… из-за Сашкиной свадьбы все свои дела запустила. Сейчас у меня куча заказов, и…

Замолкаю.

– Такой себе аргумент, Ариш.

Меня растаскивает от его ровного тона. Конечно, куда уж мне. У меня же не может быть важных дел, так, Богдан Тамбовский?! Только у тебя. У тебя там ин-но-ва-ци-он-на-я линия, люди из министерства. А я должна сидеть и всегда быть готовой к встрече с тобой.

То, что моя занятость – реальная, я не выдумываю – отнюдь не самая главная причина, сейчас отходит на второй план.

– Какой есть.

– У тебя точно все в порядке? Ты не болеешь?

Мне вдруг хочется. Безумно хочется сказать ему. Все. И что я в больнице. И о причине этого.

– Абсолютно в порядке.

Пауза.

– Я приеду.

– У меня на выходные планы! С Русланом.

Выпаливаю – и вдруг в легких кончается воздух. Не понимаю, как я это сказала. Чем думала. Зачем произнесла.

– И они такие важные? – все тем же ровным голосом.

– Очень.

– Услышал.

И короткие гудки.

Я медленно дохожу до кровати, опускаюсь на нее, обхватываю себя двумя руками. Но это не утихомиривает противную мелкую дрожь. Чем сильнее я себя сжимаю, тем сильнее она становится.

Пока не прорываются рыданиями.

Я никогда не плакала так. Чтобы невозможно было сделать вдох. Чтобы в горле спазм. Чтобы давиться слезами и одновременно пытаться вдохнуть.

Наверное, выходит громко. В палату заглядывает медсестра, ахает.

– Да что ты, что ты?! – подходит. – Что-то случилось?

Отчаянно мотаю головой. Отчетливо, будто со стороны, слышу, какие я издаю страшные, ненормальные звуки. Медсестра тоже так считает.

– Сейчас доктору позову. Сделаем тебе укольчик.

И это отрезвляет. Понимаю мгновенно, что укольчик – это какое-то успокоительное.

Нет. Не надо! Не настолько все… Я не какая-то истеричка.

Каким-то чудом мне удается сделать глубокий вдох, протолкнуть слова сквозь спазм в горле.

– Не надо. Я сейчас. Я успо… Успокоюсь. Сама.

Медсестра какое-то время смотрит на меня, я это чувствую. Я смотрю на свои руки, не в состоянии поднять взгляд.

Наконец, она уходит. А я иду умываться.

К моменту прихода доктора я уже более-менее привела себя в порядок. Она смотрит на меня внимательно, чему-то кивает.

– Что, накрыло?

Я киваю. Она тотально права. Это именно так и называется – меня накрыло. А в причинах копаться не имеет смысла.

Врач кивает на кровать, сама же берет стул за спинку, ставит рядом и садится.

– Арина… Я же могу называть без отчества?

Торопливо киваю. Она миниатюрная и моложавая, моя лечащий врач. Чем-то неуловимо похожа на Зизи, только светленькая. Но глаза, интонации, манера говорить выдают человека гораздо старше меня. Наверное, она ближе по возрасту к моей маме.

– Арина, понимаю, что вы испытываете сейчас чувство потери, – начинает она мягко. Сама я так не думаю. Я даже не успела толком осознать то, что потеряла. Но не спорю с доктором. – Но посмотрите на это с другой стороны. В вашей ситуации есть и плюсы. Внематочная беременность – это очень серьезная патология. Она в любом случае прерывается. Вам повезло, что обострение случилось прямо в кабинете врача. Вы были своевременно прооперированы. Мы сохранили вам трубу, а это очень важно, поверьте.

– Да, конечно. Спасибо вам! Но…

Замолкаю. Я не знаю, как облечь в слова это «Но…». Доктор вздыхает.

– Арина, не хочу вас пугать, но на моей практике было несколько летальных случаев. Да-да, – кивает на мой ошарашенный взгляд. – От этого умирают. Бывает очень массивная кровопотеря из-за разрыва трубы. И если вовремя не успеть…

Умеет доктор приводить в чувство.

– Скажите, а когда я… Когда я смогу вернуться домой?

Она качает головой.

– Нет-нет, глазки котика из «Шрека» тут не сработают. Вообще-то, по стандарту оказания медицинской помощи мы должны понаблюдать вас от пяти до семи дней.