Гриша рисовал Варю и раньше, рисовал быстро и оставалось много времени для секса. Это было в те времена, когда она еще не очень то понимала, что это такое и все время хихикала, но все же оставалась страшно довольной. Теперь же Гриша рисовал ее, как мог бы рисовать труп, он даже не смотрел на Варино лицо, хищно оглядев тело, он начинал суетливо тыкать кисточкой, как казалось Варе с противоположной стороны, просто хаотично размазывая краску. На четвертый день у старшего Матвея случился запор, он кряхтел в туалете, как старый дед и ругался чем-то отдаленно напоминающим мат. Тогда Варя сказала, что встанет со своего тюремного ложа и приготовит детям суп. Гриша был недоволен, он хотел продолжать и пошел смывать раздражение горячей водой из душа. Варя приготовила суп, все аккуратно вымыла, покормила Глашу и села ждать, пока разварится картошка, ожидание показалось ей томителельным. Тогда Варя прошаркала в сторону мастерской и приоткрыла, занавешаный старым полотенцем холст. С картины на нее смотрело усталое одутловатое лицо отелившейся коровы, спокойное, умиротворенное и тупое. И поза, и тело, и мышцы, все растеклось по холсту голубоватым пятном. Варя вышла, закрыла дверь мастерской, руки ее тряслись, ей хотелось уничтожить этот чертов портрет, вместо этого она подошла к буфету и уже не стесняясь, выхлебала из горла полстакана водки. Теплые слезы хлынули сами собой. Гриша вышел из душа в набедренной повязке. Вышел повеселевший и довольный. Но наткнулся на заплаканное лицо жены. О портрете они не говорили в этот вечер, да и вообще старались поменьше говорить. Но уже через два часа все вернулось на свои места, они бодро и весело обсуждали очередную бытовую проблему: «покупать Сашке новые сапоги или пусть доносит Матвеевы» И строили планы на будущее.
Курить на улице было все теплее и приятнее, чем Гриша и воспользовался. Он взял с собой ведро, выкинул его, а провонявшую розовую емкость взял с собой. Во дворе Гриша мало кого стеснялся. Лавочка была занята тихой кожанной молодежью с подведенными веками, и Гриша перевернул ведро и сел на его розовую твердь. Вдруг из-за дерева показался силуэт — высокий, перетянутый в талии, совсем неземной и неподходящий для этого двора. Силуэт вглядывался в Гришу. Маша выступила вперед и стала различима в свете ночного фонаря. Она подошла к Грише. Он взял ее за руку, рискуя быть рассмотренным из окна. Она убрала руку и сказала тихо, что вынуждена была прийти потому, что он не берет трубку и что муж украл у нее ребенка, и она просит его помощи и совета. Гриша, как был, с мусорным ведром и в тапочках, так и залез в Машин джип. По дороге он позвонил Варе и сказал, что у его друга Олега опять передозировка и даже не позаботился о том, чтобы поставить в известность самого Олега, который не употреблял уже года четыре, приобрел за это время жену, ребенка, живот и страдал запорами. Варино унылое коровье «хорошо» только разозлило его и успокоило совесть.
По дороге, вместо надрывного рассказа о ребенке, они опять смеялись. Гриша говорил, что Маша втянула его в роман, к тому же в детективный, судя по всему. А он «предпочитает сайнс-фикшн. Вот если бы твой муж был инопланетянином или хотя бы роботом, вот тогда другое дело.» Еще он интересовался, почему «Маша не ропщет и не заламывает белые руки, что бы к ней непременно шло». А Маша вместо того, чтобы рыдать, отвечала, что «непременно заломит их сразу же по прибытии, а пока она не страдающая мать, а водитель.» Тогда Гриша предлагал пересесть за руль, чтобы увидеть уже наконец горе убивающейся матери. А Маше было даже как-то неловко, что у нее такое неважное горе и она не способна, как следует, убиваться от него. Жесткость Кирилла как-то вылетела из ее головы и теперь казалось, что ее ребенок просто гостит у добропорядочного отца. Как только они вошли в квартиру, руки опять были заняты и заломать их в ближайшие часы не было никакой возможности. Уже глубокой ночью, лежа на ковре, она уткнувшись носом в плечо Гриши, вспомнила, наконец, о сыне. Стала тихо всхлипывать и расказывать историю про то, что Кирилл грозил ей судом, про то, что он прямолинейный и жесткий. Гриша в вопросах судебных тяжб был девственно чист и поэтому посоветовал то, что, как ему казалось, видел в каком-то французском кино. А именно: вызвать милицию и сказать, что муж, мол, украл ребенка, взбалмошный, невоздержанный и вообще. Тем самым нанести ему, мужу, привентивный удар. Маше, тоже страдающей полнейшей юридической безграмотностью, эта мысль показалось не лишенной смысла. Она успокоилась и впервые за эти недели заснула сном праведника. Гриша же решил пойти на кухню и доложиться Варе, что все более ли менее с другом уладилось, но он тут переночует. В ответ получил такое же вялое «Хорошо», что и прежде. «Хорошо, так хорошо» — цинично подумал Гриша.
У Кирилла с Алешей не ладилось. Он не хотел ходить в новую школу, становился бледен, ни на что не жаловался, а от прямых вопросов уходил на невнятное блеяние. Цедил: не знаю, не знаю. «Ты что, маленький?» Орал Кирилл и сжимал до боли кулаки, пока собственные. Затем он успокаивался и давал ребенку сладостей до запора и вдоволь японских мультфильмов.
А потом снова изводил ребенка вопросами, он хотел быть честным, он хотел добиться от него «Папа я хочу жить с тобой», чтобы уж тогда, чувствуя за собой правоту, потирать руки и дьявольски скалить зубы. Но Алеша мешал его планам, он видел, что папа старается и не хотел его расстраивать, поэтому он запрещал себе или просто боялся говорить, что хочет домой, но и оставаться с папой тоже было невозможно. В новой школе ему не нравилось, учителя там лебезили и заискивали перед детьми. Алеша не знал, что значит лебезить и заискивать. Однако застывшая, как сама вечность, улыбка измученной некрасивой учительницы пугала его. Ему казалось, что если что-то пойдет не так, она непременно ударит его или расплачется. С детьми было еще хуже, они был старательны, и часто говорили слова, которых Алексей не знал. Но ему казалось, что и дети их не знают и говорят лишь из желания понравиться взрослым. Один мальчик подошел к нему на перемене и спросил, верует ли Алексей в Бога и знает ли он что такое казуистика? Алеша не знал, ни про бога, ни про казуистику, и потому боялся странного мальчика и еще больше не хотел идти в школу. После школы за Алешей заезжала охрана. Толстый дядя по дороге выполнял все, что скажет Алексей и это единственное, что казалось действительно забавным в его пребывании у папы. Дядю можно было послать за мороженым и за чизбургером с колой и за киндер-сюрпризом, и за пистонами, а потом еще раз за мороженым: дальше этого фантазия Алеши не шла. После толстого дяди Алеша поступал в распоряжение Екатерины Леонидовны. В первый день она рассказывала ему про то, что видела непосредственно в окне Алешиной комнаты. Говорила, «Вот видишь эту большую штуку? Это строительный кран. Он поднимает огро-о-омные тяжести. А вот это птичка.» Судя по всему, до Алеши возраст подопытных детей Екатерины Леонидовны не преодолевал четырехлетней отметки. Алеше было ужасно скучно и он зевал. Когда же он пару раз пытался сам рассказать что-нибудь Екатерине Леонидовне, начинала зевать она, причем смачно, с характерным звуком, выставляя даже далекие запломбированные зубы. Няня могла вещать только сама, приемный механизм информации, так называемый буфер, был у нее забит чем-то другим или отсутсвовал. Часов в восемь приходил папа и сердце Алеши сжималось. Вот опять сейчас отец, напрягши вены, будет изо всех сил веселить его, катать, валять, дергать за волосы, показывать борцовские приемы, а потом резко охладеет ко всему этому, хотя Алеше казалось, что он достаточно точно имитирует детскую радость во время этих игрищ. Потом папа снова возьмет его интимно за локти и будет спрашивать. «Ну что? Тебе хорошо со мной?» «Хорошо» — ответит Алеша. Но папе этого будет мало, он начнет злится, краснеть, спросит, как дела в школе, начнет проверять тетради, но каждый раз будет терять мысль, когда Леша начнет объяснять. Потом он застанет папу с бутылкой, которую тот будет красиво по-цирковому крутить, перед тем как сделать глоток. Но теперь уже он не будет спрашивать, зачем крутить бутылку? В прошлый раз папа от этого так шумно поставил ее на стол, что Алеша понял, что спросил что-то неприличное. Насколько легче было с мамой. У нее можно было спросить про все, даже про секс, хотя Алеша до сих пор слабо понимал, что же это такое.
