Гриша приходил домой вечером, списать свое отсуствие на появившийся заказ не составляло труда. Варя была вялой, грудь ее воспалилась и Глашу приходилось кормить из бутылки. Они ложились вместе в кровать, Гриша увлеченно рассказывал о работе, затем сладко зевал, поворачивался на бок и не спал, а думал, что делать? Что делать? Как сделать так, чтобы все это увязалось в единую цепь, хотя бы в мыслях. Варя тоже вертелась и сопела. Один раз Гриша овладел ею, после секса возникла неловкая пауза, которую Гриша вынужден был заполнить очередным увлекательным рассказом о новой работе. Варя вздохнула. Думать о том, что она догадывается о чем-то не было причин. Однако вздохнула она противненько. Свободно себя чувствовал Гриша лишь когда удалялся от дома километра на три. Тогда совесть его отпускала.
Часть вторая
Прошло три месяца. Татьяна Сергеевна переселилась к Варе, Маша была наконец приглашена на заседание суда. Гриша же постепенно свыкся со своим положением. Варя все чаще и чаще стала прикладываться к крепким напиткам, а что было еще удивительнее, стала уходить куда-то, натягивая джинсы и рисуя губы. С Гришей они теперь разговаривали только по утилитарным нуждам: подержи дверь, открой окно, поставь чайник. К тому же Варя стала огрызаться: тебе надо, ты и открой, сам себе положишь, а один раз даже допустила «уши прочисти», чем окончательно сняла все обязательства с Григория. Теперь, если ему требовалось срочно отвалить, он вспоминал это «уши прочисти» и катил себе с ветерком на другой конец города. С Машей их отношения минули стадию острого секса. Он мог теперь у нее в квартире спокойно полежать, почитать, посмотреть совместно кинцо какое-нибудь, приготовить что-нибудь, вроде утки. И даже оброс у Маши некоторым хозяйством: зубной щеткой, несколькими парами трусов, запасными джинсами, аккуратно сложенными на полке и зарядкой от мобильника, специально купленной для Машиной квартиры за 154 рубля. Одну его майку Маша вместо стирки припрятала, когда ей было страшно в доме одной или грустно, она вынимала ее из шкафа и вдыхала чудесный, магический, как ей казалось, его запах, иногда она даже брала ее в кровать, когда ей было особенно одиноко и уткнувшись в нее носом, ей становилось спокойно и хорошо. Опасаясь, что майка потеряет однажды целительный аромат, она хотела сложить ее в пакет, но в последний момент устыдилась самой себя: спать с ней она считала нормальным, а вот запечатывать запах в полиэтилен казалось ей извращением. Хотя она не отрицала наличие в себе фетишизма. Даже окурки его она выбрасывала неохотно, если было что, обязательно докуривала, если не было — долго держала в руках и руки ее постепенно начинали дрожжать от нежности. Она наконец обнаружила в себе талант, который искала долгие годы — оказываетя она великолепно фотографировала мужское тело, Гришино тело, другие тела ей попробовать так и не довелось. Она могла фотографировать его бесконечно, как он жарит яичницу без трусов, как курит на подоконнике, как чешет левую лодыжу, как пьет пиво, отражаясь в зеркале, и все выходило у нее трепетным и сиюминутным, таким, что она легко могла возбудиться, глядя на собственные фотографии. Когда совсем потеплело, она стала выводить несчастного возлюбленного на крышу — там он сидел или стоял или делал вид, что собирается спрыгнуть — исключительно голым, а она фотографировала. Однажды соседи вызвали милицию, но они успели ретироваться и добежать до квартиры, чтобы спрятаться от блюстителей уличного порядка. Маша снова чувствовала себя девочкой, у которой нет никаких планов, ну и черт с ними, у которой будущее призрачно и туманно, ну и не надо будущего. Она жила наконец, сегодняшним днем и только отсутсвие Алеши омрачало иногда ее существование. Суд должен был состояться через неделю, муж хотел забрать ребенка, чем он хотел крыть в суде, оставалось неясным. У Маши же, кроме чудом раздобытой справки из психдиспансера, ничего не было. Но ей не было страшно. Разве могло случится с ней что-то ужасное, когда она так счастлива. Ведь счастье дает Бог, с какой стати тут же отнимать его. Маша еще не знала, что у Бога нет вот такой вот простой человеческой логики. Вечером перед судом Гриша сидел на диване и утешал Машу, она дрожжала, думая о завтрашнем дне, а он целовал ее ощетинившийся от страха пушок на всем теле. Вдруг Грише позвонили и ему отчего то стало неприятно. Так будто телефон зазвонил прямо из желудка. Говорила Татьяна Сергеевна, в ее голосе ощущалась острая неприязнь, она глухо шипела: «Ну ка домой, слышь? Варя потеряла ребенка. «Как потеряла, где?» «В пизде» — неожиданно грубо сказала теща. «Забыла коляску на улице. Всех привела, а Глашку оставила.»
«Вы искали ее?» «Искали, нету. В милицию подали, сейчас же иди домой, сволочь» «Да» — сказал Гриша и быстро собрался. Он сейчас не хотел говорить ничего Маше. Только сказал, потом все объясню и механически чмокнул ее в лоб. Простояв в пробке сорок минут, он начал плакать от отчаяния. Хотя он знал, что вряд ли чем-то поможет, ему надо было срочно попасть домой, надо было доехать и все исправить. Он не мог позвонить Варе и решил набрать тещю.
«Татьяна Сергеева — я еду. Что там?»
«Что там, вспомнил, блядь» — продолжала Татьяна Сергеевна немилосердно материться. «Что мы можем сделать? Все ищут. Варя ревет.»
«Почему, почему она оставила ее?» — спросил Гриша
«Потому, что нажралась. По твоим стопам решила пойти.»
Когда он доехал до квартиры, все говорило о катастрофе, в комнате были врачи скорой, они кололи что-то Варе, которая беспрестанно подвывала, по всей квартире были староверы — женщины в длинных юбках и неуместных головных уборах. Татьяна Сергеевна тоже одела ситцевый платок на голову и теперь с трудом отделялась от остальных. Гриша не знал, что ему делать. Все женщины, казалось, смотрели на него, как на прокаженного. Гриша не верил, что Татьяна Сергеевна могла всем рассказать подоплеку данного действа, однако взгляды их говорили об обратном. Наконец скорая уехала, и он смог подойти в Варе. Бледная, она вытянулась, как труп вдоль кровати и лежала, закрыв глаза. Гриша дрожжащей рукой взял ее за руку. Из Вариных глаз тут же потекли слезы. Татьяна Сергеевна шумно подошла и демонстративно отняла Гришину руку, села рядом сама и стала гладить Варю по голове. На Гришу же смотрела с картинной брезгливостью. Гриша попятился, чтобы уйти. Татьяна Сергеевна встала и, так чтобы было слышно даже консьержу, хлопнула дверью, а затем закрыла задвижку. Гриша прошел в детскую, там никого не было. Он решил спросить, где дети и пошел обратно. Он схватил ручку, дверь не открывалась. «Откройте, пожалуйста.» Ответа не последовало. Тогда Гриша стал с силой стучать, а потом и бить в дверь ногой. Он услышал голос Вари: «мама, открой.» Вышла Татьна Сергеевна и не меняя маски презрения сказала: Что надо, изверг? — кажется, она получала от этого удовольствие
«Где дети?» — спросил Гриша.
«Община пока взяла, тебе то что?» — ответила теща и с силой попыталась захлопнуть дверь. Гриша оперативно успел поставить ногу, и по ней пришелся мастерский тещин удар. Внутри что-то хрустнуло, Гриша выпучил глаза от боли и набрал воздуха, чтобы не заорать. Теща с интересом посмотрела на Гришу, затем вниз на ногу, и убедившись, что раздробленных органов на полу нет, своей маленькой ножой ловко задвинула Гришину ногу обратно в пределы коридора. «Мама, не надо.» — услышал он голос Вари, но ничего не изменилось. Дверь снова была заперта. В квартире было звеняще тихо. Он зашел в детскую. Давно он здесь не был, только если нужно было кого-нибудь одеть или взять что-нибудь. Он увидел огромного верблюда, которого сам подарил когда-то Матвею. У верблюда не было глаз, а из ноги торчал параллон. На полу валялся в пыли рисунок — та самая ваза, разрисованная Матвеем, с которой когда-то начались и кончились его занятия живописью с папой. В углу лежал пластмассовый шлем Саши и его сабля, замотанная скотчем. Рядом — не совсем чистые трусы Енисея. Гриша взял их, сел на пол и заплакал, утирая ими образовавшиеся сопли. Как же долго он не был дома, больше трех месяцев, гораздо больше. Теперь ему казалось таким счастьем, если бы сейчас все было просто, как раньше, все были бы дома, и можно было всем вместе пообедать или поиграть во что —нибудь и даже одевание детей теперь казалось ему каким то недоступным раем. Он знал, что это иллюзия, однако дал себе волю обманываться. Был уже четвертый час ночи, он ужасно устал и попытался лечь спать на детскую кровать. Тогда его стали преследовать образы Глаши. Глаша, его единственная девочка, где она сейчас? Он представил ее ручку, которая с силой сжимала, все что ни попадя. Может быть, сейчас кто-то отрезает ей эти ручки, а она плачет, плачет. Гриша стал стонать от страха, как в кошмарном сне. «Господи, помоги, Господи помоги, Господи помоги! Дай ей хотя бы умереть без боли! Дай мне умереть без боли. Я все сделаю, я все сделаю, что нужно! Я буду хорошим, хорошим, я все искуплю, только не отрезай ей руку, господи!» Гриша сполз с кровати, дошел до шкафа и быстро допил все то, что не успела прикончить Варя, шатаясь дошел до кухни, там закурил, вторую, его вырвало в мусорное ведро. Ну вот, пришла в голову мысль Грише напоследок, теперь можно и поспать.
