— Пару часов? — хмыкнула она. — Ким, вы в своём уме? У нас предписания. При массовых отравлениях — немедленная госпитализация и карантин. Всё. Вызываем бригады, развозим людей по больницам, а вашу «Медисферу» закрываем на дезинфекцию.

Закроют. Госпитализируют. И что тогда? Вика останется здесь одна. Без контроля. Без защиты. Когда сюда ворвутся парни в костюмах химзащиты и вскроют палату четыреста четыре, осколок вырвется наружу. И чума, настоящая чума, пойдёт гулять по городу. А я? Я окажусь заперт в какой-нибудь инфекционной коробке, без доступа к лаборатории, без возможности искать осколки. И через четырнадцать дней я просто лопну, как тот бедолага в канализации.

Нет. Этого допустить нельзя.

— Никакого карантина, — я выпрямился во весь рост. Посмотрел на женщину из СЭС сверху вниз. — Вы госпитализируете этих людей, они умрут по дороге. Их сердца не выдержат транспортировки. Антидот должен быть введён здесь и сейчас.

— Какой антидот? — она изогнула бровь. — Вы даже не знаете, чем они отравлены! Анализы будут готовы через сутки!

— Я знаю, что делать, — соврал я. Лицо у меня было каменное. Ни единой эмоции. Только уверенность. Я — хирург. Я привык врать пациентам, их родственникам, а иногда и себе. — Мне нужен лабораторный блок и час времени. Если через час им не станет лучше — забирайте. Но сейчас вы их просто убьёте.

Дима за её спиной судорожно замотал головой, призывая меня заткнуться. Ему было плевать на пациентов — он боялся проверки. Но я не собирался уступать.

Женщина помолчала. Посмотрела на мечущихся врачей, на бледные лица больных. Потом на меня.

— Один час, Ким. И если хоть один из них загнётся — я лично упеку вас за решётку за халатность. И клинику закрою к чертям собачьим.

Она развернулась и вышла, бросив Диме:

— Контролируйте своего врача!

Дима метнул на меня взгляд, полный ненависти. Но промолчал. Выйдя вслед за санэпидемовцами, он прикрыл дверь. Я остался один на один с пятью умирающими и таймером, который тикал у меня в голове.

«Красиво сказано, сосуд, — хихикнул Старик. — Соврал, и глаз не дёрнул. Истинный эскулап! А теперь что? Будешь молиться? Али диагноз какой-нибудь прикинешь?»

Я подошёл к окну. Посмотрел на свои руки. Правая — живая, тёплая. Левая — мёртвая, ледяная. Вены на ней почернели ещё сильнее. Я задрал рукав рубашки. Чёрные линии, как чернила, ползли от запястья к локтю. Они пульсировали в такт моему сердцу. И я вдруг понял. Это не просто кровь. Это уже не совсем моя кровь. Она пропитана осколком. Она — антивирус. Носитель аномалии Контроля — это балансир. Мой вирус может подавлять другие.

Система, словно прочитав мои мысли, выдала очередное сообщение.

РЕКОМЕНДАЦИЯ СИСТЕМЫ:

ДЛЯ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ АНОМАЛЬНОГО ТОКСИНА КЛАССА «ЧУМА» НЕОБХОДИМО ВВЕСТИ ПОСТРАДАВШИМ АНТИТЕЛА НОСИТЕЛЯ.

ПРОЦЕДУРА: СМЕШАТЬ КРОВЬ НОСИТЕЛЯ С ФИЗРАСТВОРОМ В ПРОПОРЦИИ 1:10. ВНУТРИВЕННО, МЕДЛЕННО.

ШАНС УСПЕХА: 98%

ВНИМАНИЕ: ДАННОЕ ДЕЙСТВИЕ НАРУШАЕТ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ, ЭТИЧЕСКИЕ И ЮРИДИЧЕСКИЕ НОРМЫ.

Я уставился на текст. Вот значит как. Система предлагает мне стать донором. Но не простым. А донором чумы, только в обратную сторону. Ввести мою мутировавшую, отравленную осколком кровь другим людям? Это же… это же преступление. Это вирусоносительство. Это гарантированный арест и пожизненный срок, если хоть кто-то узнает. Если хоть одна капля попадёт в чужой организм, я уже не смогу сказать: «Ой, извините, ошибся».

А если не введу? Они умрут. Все пятеро. А клинику закроют. И Вика вырвется.

— Чёрт с тобой, — прошептал я, обращаясь и к Системе, и к Старику. — Давай.

«Отличный выбор, хирург, — Старик был доволен. — Ты уже не врач. Ты — сосуд. И сосуд должен делиться своим нектаром. Иначе зачем ты нужен?»

Я вышел из ординаторской, оставив Лёху следить за пульсами и давлением, и направился в лабораторию. Путь туда лежал через весь коридор. Время было около восьми утра. Клиника уже просыпалась. Пациенты выходили из палат, медсёстры катили тележки с лекарствами.

И, разумеется, моё внимание не осталось незамеченным.

— Александр Сергеевич! — Света. Ну конечно. Она ещё вчера была бодра и весела, а сейчас… стоп. Света лежит без сознания в ординаторской. Значит, это не она.

Я обернулся. Ко мне бежала Анастасия. Две недели назад она легла к нам с воспалением лёгких. Я её оперировал. Хоть ей и было говорено не покидать палату, но разве она слушалась? Как только сняли швы — носилась по коридору, как угорелая. Халат был накинут на плечи, под ним — слишком откровенная ночная сорочка. Волосы распущены. На щеках — румянец. И взгляд… такой голодный, оценивающий взгляд, от которого мне стало не по себе.

— Анастасия Васильевна, — я попытался обойти её. — Вы почему не в палате?

— Скучно, — она прижалась к стене, блокируя мне путь. Её запах — резкие духи с нотками жасмина — ударил в нос. — Соседка храпит, телевизор не работает. А я слышала, у вас тут какой-то переполох. Может, помочь? Я в универе на медбрата отучилась два курса.

— Вы мне не помощник, — я покачал головой. — Идите в палату. Вам нельзя напрягаться.

— А вы всё такой же колючий, — она приблизилась, её пальцы скользнули по моему халату, прямо над карманом, где пряталась мёртвая рука. — Мне это нравится. Знаете, доктор, плохие парни — моя слабость. Особенно те, которые спасают жизни.

Я отступил. Моё терпение лопнуло. Проблемы с СЭС, умирающие коллеги, таймер — и вот теперь ещё и флирт.

— Анастасия Васильевна, — я посмотрел ей в глаза, и, видимо, в моём взгляде было что-то такое, что её проняло. — Если вы сейчас же не уйдёте в палату, я лично назначу вам клизму размером с пожарный шланг. Ясно?

Она моргнула. Улыбка сползла с лица. Она что-то пискнула и метнулась прочь, шлёпая тапками по линолеуму. Я выдохнул. Бесполезная трата времени.

Но на этом романтическая комедия не закончилась.

Я свернул за угол и чуть не врезался в Севу. Санитар Сева — здоровый детина лет двадцати пяти, работающий у нас на полставки. Вчера он подавал мне инструменты в операционной. А сегодня смотрел на меня с какой-то странной, робкостью.

— Доктор Ким… — он загородил мне дорогу. Руки в карманах, плечи напряжены. — Я тут… ну… в общем, хотел сказать.

— Сева, я очень спешу, — я попытался обойти его.

— Нет, подождите! — он схватил меня за правое предплечье. Сила в его руках была немаленькая. — Я просто… вы так круто того деда оперировали. Басманова. Я смотрел. Ну, в смысле, я всегда смотрю, как вы режете. У вас такие руки… уверенные. Я вот думаю, может, мне тоже хирургом стать? Вы бы могли… ну, поучить меня? Как-нибудь после смены?

Я уставился на него. Он стоял, красный, как помидор, и пялился на мои руки. Вот это уже перебор. Я, конечно, привык к вниманию, но, чтобы санитары-мужики… вот так вот себя вели — это уже клиника. В прямом смысле этого слова.

— Сева, — я осторожно высвободил руку. — Руки у меня действительно золотые. Но учитель из меня сейчас как из козла морковка. Иди работай. И не отвлекай меня.

Он сник. Кивнул и побрёл в сторону процедурного кабинета. Я же рванул дальше. Мне нужно было в лабораторию. Одной мне там не справиться, нужно было брать кровь, смешивать, набирать шприцы…

У двери лаборатории я остановился. Проверил коридор. Пусто. Хорошо. Достал ключ-карту, приложил к замку. Дверь щёлкнула, и я скользнул внутрь.

Лаборатория «Медисферы» — это гордость Дмитрия Борисовича. Новейшее оборудование, гематологический анализатор, стерильные боксы. Сейчас здесь было пусто и тихо. Только гул холодильников и мерцание экранов компьютеров.

Я закрыл дверь на замок. Подошёл к креслу для забора крови. Сел. Закатал левый рукав рубашки.

И замер.

Вчера мне показалось. Или я просто не хотел видеть. Но сейчас, под яркими люминесцентными лампами, отрицать было бессмысленно. Моя вена. Та самая, кубитальная, по которой я тысячи раз брал кровь у пациентов и у себя самого. Она была чёрной. Не тёмно-синей, не багровой. Абсолютно, угольно-чёрной. Тонкая линия, идущая от локтевого сгиба вверх, к плечу. И от неё, как корни дерева, отходили маленькие чёрные паутинки капилляров.