— Это бывает, — философски заметил Ильич, шурша газетой. — Молодёжь ваша, питание сплошной химии. Ты бы активированного угля выпил, Саша. Или смекты.

— Я уже выпил, — соврал я, стараясь не смотреть на свою левую руку, которая безвольно висела вдоль тела, словно чужая деталь. — Лёх, ну? Давай, там двадцать минут делов. Марина, не бойтесь, это доктор Алексей Петрович Соболев. Руки у него золотые, аппендицит он вырезает с закрытыми глазами.

Марина перевела настороженный взгляд на Лёху. Тот вздохнул, поднялся из-за стола и картинно потянулся.

— Ладно, Саня. Но с тебя ужин в пятницу. И не шаурма!

— Договорились.

Они ушли. Марина оглядывалась на меня с опаской, но Лёха умел успокаивать пациентов, даже когда нес полную чушь. Я остался один в ординаторской. Подошёл к окну. За стеклом моросил всё тот же бесконечный дождь. Город жил своей жизнью: машины, зонты, суета. Люди бежали по делам, переживали из-за опозданий, ссорились в пробках. Они не знали, что где-то в реанимации заперта ходячая чума, а их хирург — это ходячая батарейка с таймером на глазах.

Я спрятал левую руку в карман. Она так и не согрелась. Даже через ткань халата я чувствовал этот противный, липкий холод, медленно ползущий выше, к плечу.

«Побочный эффект», — сказал Старик. Как же я ненавижу эти побочные эффекты.

Следующие несколько часов я просто существовал. Бродил по коридорам, как привязанный, заглядывал в палаты, кивал медсестрам, но внутренне меня не было. Я был где-то между страхом и циничным расчётом. Система висела тихой раздражающей плашкой: «15 дней, 14 часов». Никаких новых заданий, никаких подсказок. Просто отсчёт.

Социум вокруг меня кипел, словно кастрюля с борщом на максимальном огне.

Поликлиника гудела. Слухи о карантине в реанимации разрастались, как снежный ком, обрастая такими подробностями, что Стивен Кинг обзавидовался бы.

Санитар Валера клялся матерью, что видел, как из палаты 404 выползла зелёная дымка.

Медсестра из процедурного шептала, что у нас вспышка лихорадки Эбола, и Дима скрывает это, чтобы не платить неустойки инвесторам.

А ещё кто-то пустил слух, что я якобы сошёл с ума и сплю прямо в карантинной зоне, общаясь с инопланетянами. Последнее, кстати, было не так уж и далеко от истины.

Отношения с персоналом тоже стали… странноватыми.

Света порхала вокруг меня, как бабочка вокруг фонаря. Каждые полчаса она появлялась из-за угла с новым подносом. То чай с ромашкой, то бутерброд с сыром, то таблетка цитрамона. Она смотрела на меня своими огромными глазами, полными такой искренней заботы, что мне становилось неловко.

Я ведь не мог ей сказать: «Светик, спасибо, но от информационного вируса цитрамон не помогает». Она видела во мне героя-хирурга, который спасает людей, а я чувствовал себя мошенником, который прячется за спиной друга, потому что его левая рука не держит скальпель.

— Александр Сергеевич, — она подошла ко мне у автомата с кофе, робко теребя край халата. — Вы кушали? Я там пирожков яблочных принесла…

— Спасибо, Света, — я мягко улыбнулся, стараясь не выдать усталость. — Я обязательно возьму, чуть позже. У меня прямо кусок в горло не лезет.

Она покраснела, как свекольник, кивнула и упорхнула. Я проводил её взглядом. Хорошая девчонка. Наивная. И если она продолжит лезть ко мне со своей заботой, Лиза её сожрёт с потрохами.

О, Лиза. Вот кто стал настоящей проблемой.

Она не порхала. Она охотилась. Её взгляд был холодным, расчётливым, как у хирурга, который ищет место для разреза. Она перехватывала меня в коридорах, загоняла в угол в ординаторской, и каждый раз её вопросы становились всё острее.

— Саша, — она перехватила меня после обеда, когда я шёл из лаборатории с пустыми руками. — Ты чуть не упал на лестнице.

— Споткнулся, — буркнул я, пытаясь обойти её. — Каблук скользкий.

— Ты носишь мокасины, Ким, — её голос был сухим, как стружка. — И ты прятал левую руку весь день. Не двигаешь ею. Совсем.

— Лиз, мне надоело обсуждать мою руку. У меня синдром Рейно, я устал, я не выспался. Хватит копаться!

Она придвинулась ближе. Я почувствовал запах её духов, терпкий и немного горьковатый. Обычно он будоражил, но сейчас вызывал лишь тревогу. Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая.

— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Ты никогда не увиливал от операций. А сегодня спихнул аппендицит Лёхе. Ты боишься? У тебя что-то с руками? Саша, если у тебя тремор, или рассеянный склероз, или ещё что-то… Скажи мне. Я помогу. Я никому не скажу.

Вот чёрт. Она умная. Слишком умная. И её забота была настоящей, не то что дежурные фразы Светы. Это была забота партнёра, который видит, что ты рушишься, и пытается подставить плечо. Но я не мог на него опереться. Потому что, если я упаду, я раздавлю её вместе с собой.

— Лиз, — я устало выдохнул, прислонившись к стене. — Со мной всё нормально. Правда. Просто… кризис. Выгорание. Ты же знаешь, как это бывает. Хирург в тридцать три — это уже пенсия для нервной системы.

Она хотела что-то сказать, но осеклась. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом вернулся к глазам. На секунду мне показалось, что она хочет меня поцеловать. Или ударить. С Лизой никогда не знаешь.

— Ладно, — она наконец отступила. — Но если ты рухнешь на смене, я буду первой, кто скажет «я же говорила».

Она развернулась и пошла по коридору, чётко стуча каблуками. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Я терял контроль. Не только над своим телом, но и над окружающими. Они замечали. Они говорили. И рано или поздно это всё обрушится мне на голову.

К вечеру клиника опустела. Смена сменилась, коридоры затихли, только из палат доносился приглушённый храп и пиканье мониторов. Я заперся в кабинете. Выключил свет, оставив лишь настольную лампу, и рухнул в кресло.

Левая рука лежала на столе, как чужой предмет. Серая, холодная, с едва заметными чёрточками сосудов под кожей. Я попытался пошевелить пальцами. Указательный дрогнул, но безымянный и мизинец остались мёртвыми. Парез. Или что-то похуже. Регенерация починила кости и кожу, но нервную систему, похоже, уже не спасти.

Я перебирал информацию в голове, как карты в колоде, надеясь собрать выигрышную комбинацию.

144 осколка. Не 15, как врала система. 144. Марат собрал пять и стал Хищником, потеряв человечность. Я собрал… точнее, поглотил два, и моё тело уже превращается в конденсатор. Девушка в реанимации — ходячая чума, Осколок Разрушения, который выжжет город, если вырвется. И «Тот, кто ждёт». Дверь, которую я случайно открою, если буду играть по правилам системы.

Что мы делаем, когда опухоль неоперабельна? Мы тормозим рост. Мы не излечиваем, мы продлеваем ремиссию. Я затолкал Вику в искусственную кому, заморозил токсин. Но Марат сказал, что токсин сожрёт её изнутри. И сегодняшний побег это подтвердил: осколок адаптировался. Он перестал быть инкубатором и стал контролёром.

Как остановить то, что уже переросло своего носителя? Вырезать? Нельзя. Убить? Система даст мне штраф, и мой таймер снова превратится в часы. Заморозить ещё глубже? Азот? Криокамера?

Я взял ручку и начал чертить на листке бумаги. Схемы. Стрелочки. Круги. Вика — Марат — Старик — Тот, кто ждёт. Это была эпидемиология чистой воды. Источник, механизм передачи, восприимчивый организм. Я — восприимчивый организм. И чтобы выжить, мне нужно нарушить эпидемический процесс. Не собирать осколки. Вообще. Но тогда система убьёт меня сама. Замкнутый круг. Тупик.

Я откинулся в кресле, потирая переносицу. В голове было пусто и гулко, как в барабане. Глаза закрывались. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком и уснуть. Пусть всё идёт как идёт.

Но я не мог. Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть моё сердце работает на последних процентах заряда, но сдаваться я не собирался. Пока дышу — надеюсь. Пока режу — живу. Или что-то вроде того.