— Пять минут, — она шагнула ко мне. Её глаза бежали по моему лицу, фиксируя каждую деталь. — То ты сбегаешь из клиники, а потом возвращаешься с разбитой мордой. То охрана шепчется о каком-то вое из реанимации, и упоминают тебя… так ещё и твоя рука, — она кивком указала на спрятанную конечность, которая даже не двигалась. — Что с тобой происходит?

Я подавился ромашковым чаем. Кашлянул.

— Рейно, Лиз. Я же говорил.

— Рейно не лечит все эти ссадины за ночь! — она почти прошипела это, наклоняясь ко мне. Я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. Обычно это меня умиляло, но сейчас просто раздражало. — Я видела синяки позавчера! А вчера от них и следа не осталось! И твоя левая рука… она не просто холодная, Саша. Она серая! Как у утопленника.

Вот же наблюдательная мадама. В хорошем смысле слова, разумеется. Но признаваться, что я теперь ходячая батарейка для древнего зла, было как-то не с руки.

— Лиз, — я убрал термос в карман, взял её здоровой рукой за плечо и мягко отстранил. — Я переживаю сложный период. Синдром профессионального выгорания, мидлайф-кризис и, возможно, вампиризм. Но я работаю над этим. А теперь мне нужно резать спасти человека с аппендицитом. Можно я пойду? Да⁈

Она выдохнула, отступила. В её глазах читалась обида и неподдельный страх. За меня. Чёрт бы побрал эту её заботу.

— Ты невыносим, Ким, — бросила она и вышла, хлопнув дверью.

Я прислонился к столу и закрыл глаза. Пятнадцать дней. 144 осколка. Я собрал всего два. И один из них, судя по всему, теперь во мне, который я не поглотил. Затем есть второй, который я «съел», но… ещё был третий. Он заперт в палате с обезумевшей девушкой. Математика, блин. Если я не найду способ замедлить интеграцию или обмануть систему, мне крышка. А вместе со мной, возможно, и всему городу, когда эта самая «Дверь» откроется.

Я пришёл в палату номер семь. Она пустовала, хотя обычно, была битком забита «плотниками». Хотя нет, не пустовала!

Я не сразу заметил пациентку, Марину Коробкину которая сидела на подокконике, подтянув колени к подбородку. Типичная студентка: худенькая, в растянутой толстовке с логотипом какого-то аниме, растрёпанные волосы, кусаные ногти. Она смотрела на меня настороженно, как зверёк, который попал в капкан и не знает, то ли притвориться мёртвым, то ли откусить палец охотнику.

— Марина Коробкина? — спросил я, стараясь звучать как можно более дружелюбно.

Ну, насколько это вообще возможно.

Она вздрогнула, словно я её хлестнул по лицу, и резко повернула голову.

— Да. А вы кто?

— Хирург Ким. Буду вас осматривать.

Система, словно дождавшись представления, услужливо подкинула стандартную плашку. Мол, здравствуйте, вот ваш пациент, пользуйтесь.

Пациент: Коробкина Марина Сергеевна

Возраст: 21

Жалобы: Боль в правой подвздошной области, тошнота, слабость

Предварительный диагноз: Острый аппендицит

Аномалии: Не обнаружены

Я хмыкнул. Ну слава тебе, Гиппократ. Хотя бы тут без сюрпризов. Обычная человеческая боль. Обычная хирургия.

— Прошу в смотровой кабинет, — я кивнул в сторону двери. — Спрыгивайте с подоконника, он не резиновый.

Она неохотно разжала руки, сползла вниз и поплелась за мной, волоча ноги. Вид у неё был ещё тот: болезненная бледность, под глазами лиловые тени. Классика аппендицита, что тут сказать.

В смотровом кабинете я кивнул на кушетку.

— Ложитесь на спину. Колени согните. Живот расслабьте.

Марина послушно легла, натянула на себя край толстовки и зажмурилась. Я натянул перчатки, правой рукой дело шло привычно, левой приходилось помогать локтем, чтобы не привлекать лишнего внимания, и начал пальпацию.

— Здесь больно? — легко надавил я в левую подвздошную область.

— Нет, — выдохнула она.

— А здесь? — пальцы скользнули вправо, в зону слепой кишки.

— Ауч! — она дёрнулась, словно от удара током. — Да! Очень!

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Мышцы передней брюшной стенки напряжены. В общем, картина маслом. Острый катаральный, а может, уже и флегмонозный аппендицит. Через часик вскроем, вырежем этот червеобразный отросток, и Марина будет цела и свежа, как огурчик.

— Ну, Марина, — я стянул перчатки и бросил их в мусорное ведро. — У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.

— У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.

Я замолчал. Стоял, смотрел на эту девчонку, которая с надеждой таращилась на меня снизу-вверх, и понимал одну простую, как лом, вещь. Я не смогу её прооперировать.

Ну, представьте себе картину. Лапароскопия. Три порта. Одной рукой, правой, я управляю камерой и инструментами, а левая…

Левая должна удерживать троакар и обеспечивать натяжение тканей. А моя левая рука — это кусок мёрзлого мяса. Она не просто не держит, она вообще меня не слушается. Я сегодня утром даже помазок уронил!

Троакар уронить в брюшную полость — это уже уголовная статья и врачебная ошибка, из-за которой человек может остаться инвалидом. А если дрогнет рука при наложении клипсы на аппендикс? Кровотечение, перитонит, реанимация, морг. Красота.

Резать криво, но быстро? Это когда вариантов нет. А тут вариант есть. Просто надо перестать быть эгоистичным идиотом, который тянет одеяло на себя.

— Марина, — я постарался придать лицу максимально спокойное выражение, хотя внутри всё сжималось от бессилия. — Одевайтесь. Пойдём в ординаторскую.

— А что такое? — она испуганно дёрнулась, хватаясь за край толстовки. — Вы же сказали, рутинная процедура…

— Так и есть, — я кивнул, снимая перчатки и выбрасывая их в ведро. — Но её буду проводить не я.

Примечательно, что соврать пациенту — самое простое, что может сделать врач. Мы врём каждый день. «Это не больно», «Вы скоро поправитесь», «Ваш муж в стабильном состоянии». А вот врать коллегам — это уже искусство.

И если я сейчас скажу Лёхе или кому-то ещё: «Ребята, у меня левая рука превратилась в ледяной протез, поэтому передайте скальпель», — меня через час упекут в психушку. Или, что ещё веселее, в тот самый морг к Васе Шадрину, только уже в качестве клиента.

Поэтому пришлось импровизировать. На ходу.

В ординаторской пахло дешёвым кофе и почему-то овсяным печеньем. За столом сидел Лёха, который с упоением тыкал в телефон, и Семён Ильич, наш старый анестезиолог, читавший газету. Оба подняли головы, когда я вошёл, ведя перед собой перепуганную Марину.

— Лёх, — я подошёл к другу и оперся на стол. — Выручи.

— В смысле? — он оторвался от экрана, но с ходу понял о чём речь, — Чё за аппендицит?

— Острый катаральный. Может, флегмонозный, но вряд ли. Девушка двадцать один год, соматика чистая. Твоя очередь, спасатель.

Лёха выгнул бровь. Он знал меня слишком хорошо. Ким никогда не отдавал простых случаев. Ким упирался рогом и резал сам, даже если у него температура под сорок и из носу капает.

— Ты чё, Сань? — он отложил телефон. — Ты же сам сказал, рутинная процедура. Чего ты её на меня спихиваешь? У меня после обеда VIP с грыжей.

— Живот скрутило, — я понизил голос, сделав страдальческое лицо. Блин, актёр из меня был никакой, но медицина — это вообще театр абсурда. — Как будто ножом полоснули. Понос, рвота, весь набор. Наверное, вчерашнюю шаурму не так пережевал. Семён Ильич, вы ж видите, я зелёный весь!

Семён Ильич поправил очки и окинул меня цепким взглядом. На первый взгляд, я выглядел отлично. Свежий, выбритый, без единой синякины после вчерашней драки с Маратом. Но хирурги — народ суеверный.

Сглазить боимся. Если коллега говорит, что ему плохо, лучше не рисковать. Мало ли, вдруг у него вправду токсикоинфекция? Зайдёт в операционную, заразит пациента… нет уж.