Помним, как взволновал нас во время одного из вечеров, посвященного героям десанта, рассказ мичмана-сверхсрочника Василия Андреевича Борисова. Он и сейчас служит в части, хранящей традиции создателей Дороги жизни.

Шестнадцатилетний школьник Борисов жил в начале войны в Кронштадте. Было в его рассказе о тех днях что-то напомнившее нам встречу Павла Леонтьевича Добрынина с мальчиком, подарившим ему финку.

— Я родился и вырос в Кронштадте. В июне сорок первого года перешел в десятый класс. Учился в школе вместе с Юлей Ворожиловым (он на один класс был младше), играли в одной футбольной команде, защищая честь нашей школы. После начала войны старшие школьники встали на посты воздушного наблюдения. Мы гасили «зажигалки», помогали вылавливать ракетчиков, которые какими-то путями попадали в Кронштадт.

Я в числе других ребят дежурил в школе около стадиона, рядом с Ленинградской пристанью. Теперь там городская больница. В той школе моя мать работала завхозом, там мы и жили.

В сентябре фашисты захватили Новый Петергоф. Кроме тяжких бомбежек прибавились жестокие обстрелы.

Возле нашей школы разорвалось много снарядов. Дежурство было круглосуточное. А так как я жил там же, то обычно стоял на посту ночью.

Немцы забрасывали фарватер минами, обстреливали корабли и город. Бомбили зажигательными и фугасными. Однажды на крышу школы попали три зажигательные бомбы. Нам удалось (на посту на крыше было по двое) сбросить зажигательные бомбы на землю, где они и догорели. В общем, школу спасли от пожара.

Стоять па крыше во время налета страшновато: с диким воем падали бомбы, сыпались осколки от зенитных снарядов. Вы ведь знаете, сколько в Кронштадте было артогня.

В одну из ночей октября сорок первого года, в двенадцать часов, я с крыши увидел, что двор школы стал заполняться вооруженными моряками. Я спустился. Все моряки как на подбор — рослые, крепкие, многие перепоясаны пулеметными лентами, обвешаны гранатами и вооружены самозарядными винтовками. Разговаривали вполголоса, курили в рукав. Я понял, что путь их лежит на Ленинградскую пристань. К нам на квартиру зашли двое старшин попить воды. Мама и я разговорились с ними.

Один из них, развязав вещмешок, подарил мне рубашку и майку. При этом он сказал: «Помните нас, мы еще вернемся».

И еще кто-то из них сказал, что я буду жив и увижу нашу победу. И не знали десантники, что после них мне еще три года пришлось воевать. Да, бойцы верили в скорую победу…

Была подана негромкая команда, и они ушли, сердечно распрощавшись.

Под утро мы увидели, что весь петергофский берег сверкает взрывами, пулеметными трассами, иногда даже слышали выстрелы пушек.

Мы тогда догадывались, что там наши моряки.

При встрече Юля мне говорил, что отец в ту ночь ушел в бой и никаких вестей нет. Он очень переживал. А потом пришло сообщение, что его отец числится в списках без вести пропавших.

Вы спрашиваете, о чем я думал в те дни?

В Кронштадте тогда, как вы помните, много было событий. Таллинский переход, ханковский переход, круглосуточные бомбежки и обстрелы, петергофский десант — все это сплелось в общий узел грозного осеннего сорок первого. О десанте, как мне помнится, знали немногие.

Коротко о себе.

В июне сорок второго года, после жестокой зимы, я семнадцатилетним добровольно (до этого меня не брали) пошел на службу и попал в морскую бригаду, которая незадолго перед этим прибыла с Невской Дубровки. Уцелевшие моряки рассказывали о тяжелых боях на Невском «пятачке».

Мы, кронштадтцы двадцать четвертого года рождения, пополнили бригаду. Она стала называться двести шестидесятой бригадой морской пехоты.

В зимние месяцы сорок второго, сорок третьего и начала сорок четвертого мы несли оборону на льду между Кронштадтом и Новым Петергофом. Потом — освобождение Петергофа, десанты на острова Койвастского архипелага, Выборгского, десанты в Таллин, Палдиски, на Эзель и косу Фриш-Нерунг. Ну конечно, в перерывах между боями были и медсанбаты.

Вот коротко и все.

Читатели заметили, должно быть, даты, стоящие под стихотворениями, дополняющими наш рассказ. Многие из них писались в военное время. К ним можно добавить еще одно — «Сыновья Кронштадта», опубликованное в газете «Красный Балтийский флот» весной 1942 года. Здесь описывался конкретный подвиг, совершенный под Петергофом.

…Не увидишь — глазам не поверишь!

Дымно черен, безжалостно ал,

Петергофский замученный берег,

Как зажженная нефть, полыхал.

И уже расступались сугробы,

Но стремительный сдавлен поток,

На пути, перекошенный злобой,

Лютый огненный дзота глазок.

Пули бьют! Не поднимешь голов.

Впереди краснофлотцев —

Зубков.

Непреклонный, в пылающей буре

Он броском исполинским одним

К пулеметной припал амбразуре

И закрыл ее сердцем своим.

Воскрешая отвагу твою,

В грозных схватках и подвигах новых

Пронесем, словно знамя в бою,

Мы бессмертное имя Зубкова.

Сохранилась с тех дней и фронтовая запись, сделанная в Кронштадте.

«…— Посмотрите, — протянул командир листок. — Пишет комсомолец Федор Несвириденко. «Три моих брата все на Балтике. Я самый младший, меня воспитал Ленинский комсомол. Пошлите меня в отряд моряков на защиту города Ленина. Я прошу Вас, товарищ командир, как дорогого своего отца, — удовлетворите мою просьбу».

— Позвать Несвириденко! — приказал командир вестовому.

Краснофлотец, совсем еще мальчик, пришел так быстро, словно он ждал где-то поблизости.

— Прибыл по вашему приказанию.

Командир, старый балтийский артиллерист, сражающийся уже третью войну, смотрел на юношу. Он закашлялся, вытер рукой глаза. «Всем отказываю, ему не могу отказать. Пошлю!»

…Зима в Кронштадте, зима на фортах.

Позднее на улице Ленина мы еще раз повстречали Несвириденко. Его трудно было узнать. Маленький, в свитере, вязаной круглой шапочке, он пришел на лыжах в Кронштадт с южного берега.

— Я был в бою уже восемь раз. У нас ребята со всех кораблей, с крейсера «Киров», с плавбазы «9-е Января», с линкора.

Федя рассказал о недавнем бое:

— Готовились мы к операции. Вечер, сидим у костра в землянке, ждем приказа о выступлении. Сосны шумят, снега намело. О чем мы только не переговорили. О Ленинграде вспомнили… Хороший у нас командир, смелый, лейтенант Зубков, душу каждого знает. Я сказал ему: «Хочу стать пулеметчиком. Ручной пулемет я изучил». — «Хорошо, поговорим после боя. А сейчас пора выступать!»

Пошли на лыжах. Впереди пулеметчик Вася Хозяинов, бывший краснофлотец с плавбазы, за ним я.

А ночь светлая, луна демаскирует нас. Но мы сливаемся халатами со снегом — и незаметны. Сняли лыжи, подползли к самым вражеским укреплениям.

Здесь наш взвод натолкнулся на сильный огонь немцев. Хозяинов выдвинулся вперед, — он решил уничтожить пулеметчика, засевшего в дзоте.

Через короткое время дзот перестал стрелять. Мне хорошо было видно, как, скошенные огнем пулемета, падали немецкие солдаты, спешившие на подкрепление.

В это время нас стали забрасывать минами. Мне показалось, я оглох, — такой был грохот. Вася продолжал вести огонь, искусно меняя боевую позицию.