Программу школы быстро сдал. По-прежнему играл в футбол, а зимой был хорошим игроком в русский хоккей. Зимой 1941-го он даже играл в составе ленинградского «Динамо», в ту пору чемпиона СССР по хоккею,

Служил он в Электромеханической школе в должности командира отделения, играл в футбол и за Учебный отряд и за сборную КБФ, участвовал в спартакиаде имени ХХ-летия РККА.

Игроков сборной на флоте хорошо знали, любили. И на грамоте, врученной Михаилу, не просто подписи, а подписи будущих героев Великой Отечественной войны…»

Анатолий Францевич прислал нам эту грамоту с подписями командира Учебного отряда Лежавы и комиссара Петрухина.

Дорогие для нас подписи. И на увольнительной, сбереженной в семье, подпись начальника школы Ворожилова.

Людей нет, а тоненькая пожелтевшая от времени бумага цела.

И фотография, снятая 15 сентября 1940 года в Таллине на футбольном поле, куда выбегает флотская команда.

Фото команды Электромеханической школы, в центре — Михаил Буняев с кубком.

Анатолий Наркелюк в семнадцать лет, после освобождения Харькова, пошел на фронт, первый бой принял 22 июня 1944 года южнее Петрозаводска, последний — в Германии в 1945 году, у Свинемюнде.

И то, что память о близком человеке, балтийском десантнике, всегда с ним, подтверждают заключительные слова письма: «Теперь мне сорок четыре года, а память о героях войны живет и в грусти и в долгу перед ними».

В грусти и в долгу перед павшими… Это чувство владеет всеми, кто откликнулся на наш рассказ.

Среди ушедших в десант политруками и замполитруками было много воспитанников Ленинградского военно-морского политического училища.

В политучилище на Малой Охте учились и Герой Советского Союза Александр Посконкин, и участники десанта в Петергоф Михаил Рубинштейн, Александр Гомульский, Михаил Винокуров, Константин Федоров и другие.

Бывший начальник училища капитан первого ранга в отставке Алексей Романович Ващенко передал нам сбереженное им с марта 1945 года письмо участника десанта Константина Федорова.

Вот что говорится в этом письме:

«…5 октября 1941 года я ушел в десант в тыл к фашистам с отрядом полковника Ворожилова и комиссара Петрухина.

В данное время я серьезно ранен, нахожусь в Ленинграде в госпитале. Мой адрес: Ленинград, 11, почтовый ящик 838«а».

Очень прошу вас посодействовать мне вернуться в КБФ.

Извините, что пишу неподробно и неразборчиво, виной тому рана».

В 1944 году, бежав из плена, Федоров командовал стрелковым, а потом пулеметным взводом, с боями дошел до Кенигсберга.

Об этом он рассказал Ващенко, навещавшему его в госпитале. У Федорова, по словам Ващенко, были записи о десанте.

Итак, Константин Федоров рассказывал своему начальнику о десанте. На глазах Федорова погиб командир отряда Ворожилов. В бою Федоров был ранен. Где-то в петергофской земле остался его орден Красного Знамени, полученный в финскую войну. Это было, как вспоминал он, невдалеке от фонтана «Самсон».

Потом, истекая кровью, он лежал в сарае, где находились жители Петергофа. Какой-то мальчик давал ему пить.

Несколько раз пытался Федоров бежать из гитлеровских лагерей.

В первый раз это было под Таллином. Побег был неудачным. Федорова схватили. И все же он снова бежал, попал в ряды Красной Армии.

После войны Федоров искал в парке Петродворца место, где закопал орден, но безуспешно.

Константин Федоров, Василий Цветков, шедшие с Ворожиловым в десант, после окончания Отечественной войны были живы. Мы очень хотим, чтобы эти строки попали им на глаза и чтобы они откликнулись. Тогда наша повесть пополнится двумя ценными свидетельствами новых, ставших известными участников десанта.

«В грусти и в долгу…»

А вот новые страницы, связанные с запиской «Живые, пойте о нас!».

В повести мы назвали предположительно имя того, кто мог ее написать, — политрука, комсомольского вожака Михаила Рубинштейна.

В двадцать пятую годовщину освобождения Ленинграда от вражеской блокады на торжественный вечер ленинградского завода «Знамя труда» были приглашены участники описываемых в повести событий. Там среди других заслуженных фронтовиков был и заведующий заводским кабинетом политического просвещения, балтиец-моряк, однокашник Михаила Рубинштейна по Военно-морскому политическому училищу Иван Михайлович Раснюк.

Раснюк был направлен в училище с Тихоокеанского флота. Он вспоминает, как 22 июня вместе с Мишей и другими курсантами они выехали рано утром в Петергоф для участия в традиционном открытии фонтанов.

— Миша, — рассказал нам Раснюк, — был обаятельным человеком. Высокий, плотный, с крупными чертами лица. немногословный, любил внимательно слушать собеседника. А глаза его в это время светились доброжелательством. Нетрудно было заметить, что он взвешивает каждое слово, поддерживая все доброе, верное и критически, с юмором отсеивая наносное, надуманное.

Мы учились в разных классах, но в кубрике наши койки стояли рядом.

В последний раз мы встретились с ним в конце сентября. Он рассказывал о своей работе в Политуправлении. За день или за два до высадки десанта в училище зашли на короткое время товарищи, отобранные в отряд Ворожилова в качестве политруков.

Миша Винокуров, Саша Гомульский, Авдеев… На них были бушлаты, брюки, заправленные в сапоги. Они рассказывали друзьям-однокашникам, в том числе и мне, о своем назначении в оперативный морской отряд, которому предстоит пройти но тылам врага и возвратиться в Кронштадт.

«Вышибем из гадов фашистский дух!» — говорили друзья. Куда предстоит им высадиться, моряки на знали…

Иван Михайлович Раснюк твердо уверен, что записку «Живые, пойте о нас!» написал его товарищ Михаил Рубинштейн. Это в его характере.

По-иному думает подполковник запаса Константин Константинович Грищинский.

В то время Грищинский служил в разведотделе штаба КБФ. Ему довелось дважды, днем 5 октября и ночью 6 октября 1941 года, участвовать в попытке высадить балтийских разведчиков на занятый фашистами петергофский берег для того, чтобы связаться с десантом. Попытки эти не увенчались успехом. Один из кораблей был подбит; высаженные ночью с бронекатера на шлюпке разведчики не вернулись.

К. К. Грищинский считает, что автором записки мог быть командир группы разведчиков, шедших с отрядом полковника Ворожилова, лейтенант Михаил Зельтер.

После опубликования очерка Грищинского «Петергофская быль»^[5], связанного с событиями, описанными в нашей повести, он получил из Кишинева письмо от брата лейтенанта Зельтера:

«Во время войны, когда перестали прибывать от брата письма, на запрос матери пришло извещение: «Пропал без вести».

С тех нор мы ничего не слышали и не знали о его судьбе. Не поступило известий и от жены брата (она была врачом). Полагаем, что она погибла на фронте.

И вот, через 27 лет Ваш рассказ».

«С Михаилом, — писал в ответ К. К. Грищинский, — я повстречался в июле 1941 года. Вначале наши подразделения находились в Петергофе. Зельтер со своими бойцами размещался в одном из домов Старого Петергофа.

Он командовал ротой эстонских моряков. Они готовились для переброски в Эстонию.

Я обучал их топографическим знакам на карте, умению ориентироваться на местности. Вот тогда-то я и по-знакомился с Вашим братом. Всех эстонцев забросили через линию фронта. Миша остался без «команды».

К этому временя Новый Петергоф был взят немцами. Наши разведгруппы перебазировались в Кронштадт. Около двух-трех недель я жил вместе с Мишей в Северных казармах, сдружились.

4 октября 1941 года был отдан приказ снарядить на ответственное боевое задание 40 краснофлотцев и старшин. Я и Миша отбирали и вооружали людей, не зная, куда они пойдут.

Командиром взвода был назначав лейтенант Зельтер. Когда мы прощались с Мишей в Северных казармах, он сказал мне: «Костя! Вот адрес жены… Одесса… Сообщи ей, если не вернусь».

Подавив в себе минутную слабость, Мишка вытер слезы, попрощался.