Надписи на памятниках говорят: здесь сражалась морская пехота, бились насмерть воины 8-й армии, бойцы народного ополчения, курсантский батальон.

«Приморский», «Атака», «Якорь», «Январский гром», «Дальний рубеж», «Берег мужественных» — все эти названия могли бы стать заголовками стихов, здесь ими названы поэмы из гранита и бетона. И под каждым спят герои!

Фашисты пытались перед уходом уничтожить следы своих преступлений. Обугленная лепка парадных залов дворца, стены школы, превращенной в концлагерь, где на штукатурке пленные выводили перед расстрелом слова прощания, все было предано огню. Мертвые молчат, должны молчать и камни.

Но удар советских армий был так стремителен, что гитлеровцам не удалось довести до конца свои злодеяния.

Молодой советский офицер переступил порог помещения, где сложены были штабелями книги из дворцовой библиотеки, предназначенные, очевидно, для отправка в Германию.

Стекла огромных окон плавились от огня, серые капли, словно слезы, застыли на почерневших рамах. Лютый январский холод успел уже выстудить опустошенный зал. Командиру показалось в первую минуту, что книги целы. Можно было прочитать на листе раскрытого фолианта ровные ряды букв.

Но стоило дотронуться до страницы, стоило зимнему ветерку ворваться в выгоревшее помещение, и слова на сожженной бумаге распадались, исчезали.

Может быть, с подобными страницами приходилось иметь дело нам, когда мы по клочкам собирали историю исчезнувшего петергофского десанта.

Мы убежденно верили, что жизнь позволит, пусть не сразу, раскрыть подвиг десанта.

И вот первое издание книги вышло в свет. Но история коллективного поиска истины на этом не прекратилась. Только теперь запрашивали уже не мы. Свидетели событий сами находили авторов повести.

В истории судеб участников петергофского десанта, о которых нам сообщали после выхода повести, не все удалось расшифровать до конца.

Есть среди них недосказанные, оборванные на полуслове. Но и такие, они представляют, нам кажется, значительный интерес. Мы публикуем их на заключительных страницах в надежде, что сможем узнать продолжение.

Вспоминают моряков, служивший на краснознаменном крейсере «Аврора» (он стоял в грозную годину войны в Ораниенбауме), откуда в петергофский десант влилась целая группа.

Вот письма бывших авроровцев военных лет — трюмного машиниста Николая Арсеньевича Кострюкова и начальника санчасти крейсера Владимира Алексеевича Веселова.

Веселов вспоминает с грустью и любовью об ушедшем в десант своем боевом помощнике — санитаре Николае Михайловиче Силкине.

Он помнит моряка-комсомольца в дни, когда на «Аврору» пикировали фашистские бомбардировщики, когда корабль осыпали снаряды гитлеровских орудий.

Вода поступала в трюм. На корабле было много раненых и убитых. Молодой санитар оказывал помощь товарищам. Светловолосый, стройный моряк не терялся, он был незаменим в этой страшной обстановке. Трудолюбивый, дисциплинированный, Силкин проявлял спокойствие, умел подбодрить друзей шуткой.

Веселов виделся с ним в последний раз уже в начале октября в Кронштадтском учебном отряде, куда была переведена почти вся команда крейсера.

Веселов знал, что часть авроровцев была отобрана для выполнения какого-то ответственного задания. Целыми днями они отсутствовали, проходя подготовку.

«Я уверен, — пишет бывший командир Николая Силкина, — что и в десанте он был смелым, честным, настойчивым.

Прошло тридцать лет, но я его часто вспоминаю, отличного матроса».

Другой старый авроровец — Николай Арсеньевич Кострюков — помог нам узнать о судьбе участника десанта волжанина Василия Яшина.

Многие близкие друзья Кострюкова, в том числе и Яшин, ушли в морскую пехоту.

Котельный машинист Василии Яшин незадолго до ухода в десант оставил своему балтийскому дружку фотокарточку с надписью: «Дарю копию, но помни оригинал. B. Яшин. Саратов».

Все эти годы Кострюков берег фотографию, помнил друга.

В саратовской газете «Коммунист» он опубликовал статью о петергофском десанте, рассказав в ней о своем друге.

Там было напечатано и обращение редакции: «Просим всех, кто знал Василия Яшина, откликнуться и сообщить все, что известно о нем и его семье».

И такие люди нашлись! Вскоре многотиражная газета саратовского нефтеперерабатывающего завода имени C. М. Кирова «Кировец» опубликовала целую полосу, посвященную бывшему слесарю ремонтно-механического цеха завода Василию Леонтьевичу Яшину.

Мы прочли выписки из книги личного состава завода, воспоминания заводского товарища Василия Кузнецова. «Я вместе с ним строил завод, вместе служили на Балтике. Я хорошо знаю его жизнь, его родных».

Первые годы пятилетки, комсомольская стройка… Вот где ковались верность и мужество. Ведь от пуска первого крекинга, от занятий военно-морским делом в заводском кружке Осоавиахима до последней, яркой, как вспышка выстрела, минуты жизни Василия Яшина один последовательный, прямой путь.

Живут в Саратове две младшие сестры Василия Яшина. Клавдия Леонтьевна работает на заводе щелочных аккумуляторов, Антонина недавно закончила техникум.

Отец и мать Василия, потерявшие на войне и второго сына — Александра, умерли, так и не узнав обстоятельств гибели моряка.

Отец — участник гражданской войны, сын — герой Балтики. Это тоже одна честная, прямая дорога!

Кострюков пригласил Клавдию Леонтьевну в Ленинград. Она побывала в Ломоносове, откуда Василий ушел на фронт, в Петергофе, где он погиб.

На «Авроре» сестре балтийца подарили книгу о крейсере с надписью: «Пусть этот альбом напомнит Вам о службе Вашего брата на легендарном корабле с 1937 года по 28 сентября 1941 года. В этот день он сошел, с крейсера и покинул его навсегда…

В наших сердцах вечно будет жить память о моряках-авроровцах, отдавших свою жизнь в боях за город Ленина в суровом 1941-м».

О другом десантнике рассказало нам письмо, присланное в 1970 году из Харькова Анатолием Францевичем Наркелюком.

«…Я хочу назвать имя своего любимого дяди, Буняева Михаила Леонтьевича, 1911 года рождения, призванного на флот из Харькова.

В кипе ответов на запросы он числится пропавшим без вести, но мне кажется, что погиб он именно в кронштадтском десанте моряков в Петергоф в октябре 1941 года.

Вот письмо, которое получила его жена от фронтового друга моего дяди».

Смятый бумажный треугольник с адресом: «г. Харьков, ул. Ворошилова, № 102, тов. Буняевой Ю. Ф.». Обратный адрес: «Полевая почта 23000 «а». И. И. Ефименко»,

«3 сентября 1944 года.

Здравствуйте, Юля!

Это письмо пишет вам Ефименко Иван, товарищ по работе, а затем по службе вашего мужа Миши Буняева. Уважаемая Юля! В последний раз я видел Мишу в 1940 году, в июне месяце. В этом же месяце я с ним расстался.

В 1941 г., в декабре, я вернулся с Ханко сюда, где служил вместе с Мишей. Здесь я встретил своего друга Васю Цветкова, который рассказал мне такую историю: в октябре месяце отряд моряков был высажен десантом в Петергоф, где уже находился немец. Из этой операции мало кто вышел живой, мой друг Вася Цветков был тяжело ранен, его вынесли с поля боя, а Миша остался там. Хочу вам еще написать, что у Миши был друг Толя Шишаев, друг по футболу и по службе. Он убит. Все это мне рассказывал мой друг Василий Цветков, который высаживался с десантом на Петергоф с Мишей и Толей.

Вот и все, что я мог вам сообщить, Юля.

Откровенно говоря, шансов на то, что Миша жив, очень мало, потому что он не из таких, чтобы быть к плену.

На этом свое письмо кончаю. Примите наилучшие пожелания в вашей жизни.

Ваня Е.».

Каким же он был, этот моряк из отряда полковника Ворожилова?

«До призыва на Балтику, — сообщает А. Ф. Наркелюк, — мой дядя работал электромонтером, хорошо играл в футбол в составе харьковской футбольной команды.

На флоте, куда его призвали в 1937 году, учли его специальность и направили в Электромеханическую школу.